Григорьев Аполлон Александрович

1822-1864

БИОГРАФИЧЕСКИЙ УКАЗАТЕЛЬ

XPOHOC

ВВЕДЕНИЕ В ПРОЕКТ

ФОРУМ ХРОНОСА

НОВОСТИ ХРОНОСА

БИБЛИОТЕКА ХРОНОСА

ИСТОРИЧЕСКИЕ ИСТОЧНИКИ

БИОГРАФИЧЕСКИЙ УКАЗАТЕЛЬ

ПРЕДМЕТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ

ГЕНЕАЛОГИЧЕСКИЕ ТАБЛИЦЫ

СТРАНЫ И ГОСУДАРСТВА

ЭТНОНИМЫ

РЕЛИГИИ МИРА

СТАТЬИ НА ИСТОРИЧЕСКИЕ ТЕМЫ

МЕТОДИКА ПРЕПОДАВАНИЯ

КАРТА САЙТА

АВТОРЫ ХРОНОСА

Родственные проекты:

РУМЯНЦЕВСКИЙ МУЗЕЙ

ДОКУМЕНТЫ XX ВЕКА

ИСТОРИЧЕСКАЯ ГЕОГРАФИЯ

ПРАВИТЕЛИ МИРА

ВОЙНА 1812 ГОДА

ПЕРВАЯ МИРОВАЯ

СЛАВЯНСТВО

ЭТНОЦИКЛОПЕДИЯ

АПСУАРА

РУССКОЕ ПОЛЕ

Аполлон Александрович Григорьев

Журавлева А.

«Органическая критика» Аполлона Григорьева

[2]

* * *

Истоки непростой позиции Григорьева в литературной жизни его эпохи можно увидеть в житейских и литературных впечатлениях его юности. Эти годы ярко описаны в мемуарах Григорьева «Мои литературные и нравственные скитальчества», где тонко проанализировано формирующее личность влияние «семейных корней», культурно-бытового уклада. Как раз здесь Григорьев художнически преодолевает ту философски непреодолимую (и у него в теории не преодоленную) антиномию между детерминизмом и свободой воли, которая оказалась камнем преткновения для идеалистической философии. Художнически же она преодолевалась русским реалистическим романом второй половины XIX века и начинала преодолеваться или по крайней мере осознаваться уже в раннем творчестве Достоевского, Толстого — заметное сопротивление большой русской литературы эпохи развитого реализма формуле «среда заела».

Григорьев очень рано уловил это противоречие, что сказалось в его отношении к книге Гоголя «Выбранные места из переписки с друзьями». В книге Гоголя, вызвавшей бурю негодования в русском обществе, Григорьева (тоже считавшего ее «болезненной») подкупила острая постановка вопроса о личной нравственной ответственности человека за свое поведение в мире. Об этом свидетельствует и письмо Григорьева 1848 года к Гоголю, где он считает в высшей степени симптоматичной для современной литературы — и противоположной гоголевской «Переписке» по тенденции — книгу Герцена «Кто виноват?». О ней он пишет: «Сколько ума, расточенного на отрицание высшего двигателя человеческой деятельности — свободы и сопряженной с нею ответственности... Но эта книга — важный факт, крайняя исповедь убеждений. Из нее следует... что никто и ни в чем не виноват, что все условлено предшествующими данными и что эти данные опутывают человека, так что ему нет из них выхода, «ибо привычка есть цепь на человеческих ногах». Одним словом, человек — раб, и из рабства ему исхода нет. Это стремится доказывать

[09]

вся современная литература, это явно и ясно высказано в «Кто виноват?» *.

Будучи «человеком 30-х годов» в том специфическом значении, какое обрело это понятие в истории русской культуры (быть может, благодаря прежде всего Герцену), Григорьев представляет в этой группе особую разновидность. Воспитание его было в силу обстоятельств домашнего уклада несравненно демократичнее, чем у таких его современников, как Герцен, Огарев, Аксаковы**, не в социальном только смысле, а прежде всего в культурно-бытовом. Напомню главу о домашних литературных впечатлениях из мемуаров «Мои литературные и нравственные скитальчества», ту причудливую смесь русской и мировой классики с полу-бульварной беллетристикой и, главное, серьезное отношение к ней Григорьева, умевшего отнестись без высокомерия и к такой «некомильфотной» литературной продукции.

По рождению и воспитанию Григорьев, благодаря своей незаурядности очень скоро возвысившийся над уровнем «массового» романтизма, принадлежал к городской демократической полуинтеллигентной среде. Характерно, что советская исследовательница, описывающая романтические настроения 30-х годов, опирается именно на свидетельства Григорьева: «За пределами московских студенческих группировок стояли широкие слои русской интеллигенции 30-х годов: молодежь, оглушенная и опустошенная катастрофой 14 декабря. «Дух времени» принимал здесь разные формы — от чайльд-гарольдовой позы пресыщенных людей большого света до того разночинного романтизма семинаристов и казеннокоштных студентов, которых Аполлон Григорьев описывает в своих «Литературных и нравственных скитальчествах»,— романтизма, начинавшегося мечтательной влюбленностью, порывами к довольно смутному идеалу и кончавшегося моральной депрессией, чаще всего запоем.

...В том замоскворецком, уже демократическом романтизме, о котором говорит Григорьев, смешаны Полевой и Пушкин, Байрон и Полежаев, декабризм, шеллингизм и «беснование страстей». В какой-то мере это относится ко всей романтической культуре 30-х годов (за исключением академических кружков)»***.

В юности Аполлон Григорьев беззаветно увлечен философией, разделяя с современной ему интеллигенцией стремление к выработке цело-

____

* А. А. Григорьев. Материалы для биографии. Под ред. В. Княжнина. Пг.,

1917, с. 114.

** Это справедливо даже по отношению к Белинскому, который формировался уже в университетскую и послеуниверситетскую пору в общении как раз с «высшим культурным слоем» московской интеллигенции (см.: Нечаева В. С. В. Г. Белинский. Учение в университете и работа в «Телескопе» и «Молве». 1829—1836, М., 1954).

*** Гинзбург Л. Творческий путь Лермонтова. Л., 1940, с. 26—27.

[10]

стного миропонимания, столь характерное для русской мысли 30-х годов.

По воспоминаниям друзей его юности Фета и Полонского, в студенческие годы Григорьев живет Гегелем, «которого учение, распространяемое московскими юридическими профессорами с Редкиным и Крыловым во главе, составляло главнейший интерес частных бесед студентов между собою. Об этих беседах нельзя не вспомянуть, так как настоящим заглавием их должно быть Аполлон Григорьев»*.

Все как будто совпадает в картине формирования взглядов Григорьева с путями поколения 30-х годов. Но вот философские кумиры сменяются у Григорьева необычно: если поступательное движение русской мысли шло от Шеллинга к Гегелю и затем к Фейербаху (таков и путь Белинского, как бы в сжатом виде предсказавший магистральный путь всей русской мысли XIX века), то Григорьев, пережив юношеское увлечение Гегелем, навсегда делается убежденным и стойким приверженцем Шеллинга. Он сохраняет верность его философии в эпоху, когда на Шеллинга в России смотрели в лучшем случае как на одного из предшественников Гегеля (ср. суждения о Шеллинге Чернышевского в «Очерках гоголевского периода русской литературы»).

Однако шеллингианство Григорьева, единодушно признаваемое всеми исследователями, имело, как нам кажется, особый характер.

Григорьев — действительно самобытный мыслитель, хотя и не в том значении, которое иной раз придают этому слову,— не «самоучка», не захолустный открыватель Америк. Он был одним из самых широко образованных русских критиков, человеком, который чувствовал себя полноправным наследником и продолжателем европейской культурной традиции. Можно сказать, что его бесспорная связь с Шеллингом и Т. Карлейлем была свободной "и самобытной, далекой от эклектизма. Они входили в его духовный опыт как близкие по мыслям — и только. Меньше всего Григорьев был приверженцем шеллингианства как философской системы. Рассмотрение эстетики Григорьева как приложения шеллингианской философии искусства к практике русской культуры, как прямого воплощения этой системы в критической деятельности неизбежно приведет нас к бесконечной ловле противоречий. Это не тот путь, который позволит войти в мир Григорьева-критика. Идеи романтического идеализма очень своеобразно преломились в критике Григорьева, источник этого своеобразия — и русская действительность и особенности личности самого Григорьева.

Сформировавшись в эпоху 30-х годов с характерным для нее интеллектуализмом, напряженностью философских исканий и сосредоточенно

____

* Фет А. Ранние годы моеіі жизни.— В кн.: Григорьев Ап. Воспоминания. М.—Л., 1930, с. 400. См. также: Полонский Я. П. Мои студенческие воспоминания. — Ежемесячные литературные приложения к «Ниве», 1898, № 12

[11]

стью на общих проблемах бытия, Григорьев входит в литературу в период торжества натуральной школы, с одной стороны, и распространения эпигонского романтизма, уже спустившегося за грань серьезного искусства, ставшего бульварной литературой,— с другой.

Как человек 30-х годов Григорьев навсегда сохранит возвышенный характер переживания жизни, интерес к общечеловеческому в искусстве, стремление к широким обобщениям, концептуальное восприятие мира. Именно поэтому «дробящий анализ» литературы натуральной школы, ее полемически заостренное внимание к мелочам жизни, к деталям быта Григорьев после некоторого колебания отвергнет, сочтет односторонностью и явлением для искусства болезненным.

С другой стороны, та объединяющая идея, которая несомненно была присуща литературе натуральной школы,— идея социального детерминизма, нередко проводившаяся с жесткой и прямолинейной последовательностью,—оказалась для Григорьева неприемлемой. Григорьев справедливо связывал ее происхождение с гегельянством, которое он начинает осуждать за фатализм*.

В статье 1858 года «Критический взгляд на основы, значение и приемы современной критики искусства» ** анализируя ограниченность исторической критики, основывающейся на гегелевской теории развития, Григорьев писал: «Этот порок есть порок самого так называемого исторического воззрения.

На дне этого воззрения, в какие бы формы оно ни облекалось, лежит совершенное равнодушие, совершенное безразличие нравственных понятий. Таковое сопряжено необходимо с мыслию о безграничном развитии, развитии безначальном, ибо историческое воззрение всякое начало от себя скрывает, и бесконечном, ибо идеал постоянно находится в будущем (іш Werden). Безотраднейшее из созерцаний, в котором всякая минута мировой жизни является переходною формою к другой, переходной же форме; бездонная пропасть, в которую стремглав летит мысль без малейшей надежды за что-либо ухватиться, в чем-либо найти точку опоры»***.

Но так как, по мысли Григорьева, человеку от природы присуще стремление «воображать себе идеал в каких-то видимых формах», то не

____

* См. об этом: Егоров Б. Ф. Аполлон Григорьев — критик. Статья I.— В кн.: Учен. зап. Тартуск. ун-та. Труды по русской и славянской филологии, вып. 98. Тарту, I960, с .201—202.

** Эта статья наиболее стройно излагает идеи Григорьева, уже высказывавшиеся им ранее. Поскольку статья эта была недавно переиздана (см.: Григорьев Ап. Литературная критика), мы не включили ее в настоящее издание, так же как статьи «Искусство и нравственность», «Реализм и идеализм в нашей литературе», несмотря на то, что они очень важны для понимания эстетики Григорьева,

*** Григорьев Ап. Литературная критика, с. 130.

[12]

признающее вечного и неизменного идеала гегельянство ставит на его место идеал, созданный по законам «произвольно выбранной минуты». В качестве примера Григорьев приводит печально знаменитую апологию прусской монархии как высшей формы развития абсолютного духа в философии Гегеля.

Неизбежным результатом последовательного приложения идеи бесконечного развития в критике оказывается, как думает Григорьев, отсутствие подлинного критерия и появление «ложных». «Когда идеал лежит в душе человеческой, тогда он не требует никакой ломки фактов: он ко всем равно приложим и все равно судит. Но когда идеал поставлен произвольно, тогда он гнет факты под свой уровень» *. Всем этим объясняется неизбежный «деспотизм теории, доходящий до того, что все прошедшее человечество, не жившее по теоретическому идеалу, провозглашается чуть-чуть что не в зверином состоянии или по крайней мере в вечно переходном» **

Вражда к умозрительной теории — чрезвычайно характерная черта Григорьева, происхождение и смысл ее весьма сложны, и вместе с тем это свойство как бы аккумулировало в себе и сильные и уязвимые стороны григорьевской органической критики.

Как-то Григорьев сказал о Пушкине, что ему была присуща «религиозная боязнь солгать на народ». Самому Григорьеву была присуща такая же боязнь солгать на искусство. Живой факт искусства — это самое главное, самый неопровержимый, не допускающий ни отмены, ни замалчивания аргумент. Думается, в таком отношении к искусству не в последнюю очередь сказалось и то, что сам Григорьев — не только критик, то есть человек, через которого выразилось сознание литературы о самой себе***. Он был поэтом, практиком искусства, и потому он одновременно стоял и по ту и по эту сторону черты, разделяющей две сферы идеологического познания жизни. Органическая критика и есть попытка соединить эти два типа познания, разных по природе, но соединить именно на почве искусства, ограничив претензии логического, рационального познания на универсальность. Отсюда принципиальная незавершенность органической критики как системы, принципиальная (отчасти даже плодотворная) противоречивость критики Григорьева, которая стремится быть абсолютно адекватной своему предмету — искусству живому и движущемуся. В статье «Критический взгляд на основы, значение и приемы современной критики искусства» он писал: «Но дело-то в том, что как

____

* Григорьев Ап. Литературная критика, с. 131.

** Там же, с. 130.

*** Напомним суждение Белинского о том, что «каждая эпоха русской литературы имела свое сознание о самой себе, выражавшееся в критике* (Белинский В. Г. Полн. собр. соч. в 13-ти т., т. 9, М., 1955, с. 148).

[13]

искусство, так и критика искусства подчиняются одному критериуму. Одно есть отражение идеального, другая — разъяснение отражения. Законы, которыми отражение разъясняется, извлекаются не из отражения, всегда, как явление, более или менее ограниченного, а из существа самого идеального. Между искусством и критикою есть органическое родство в сознании идеального, и критика поэтому не может и не должна быть слепо-историческою, а должна быть или по крайней мере стремиться быть столь же органическою, как само искусство, осмысливая анализом те же органические начала жизни, которым синтетически сообщает плоть и кровь искусство»*.

Вражда Григорьева с теорией, которую он понимал как абстрактно логизированное мышление, налагающее сетку своих построений на живое тело искусства,— это бунт искусства, отстаивающего свою суверенность против претензий науки на рационалистическое, исчерпывающее, окончательное суждение о нем. И всякий, кто непредубежденно изучал плодотворные для русской мысли, но часто полные драматизма отношения между той литературой, которую мы сейчас зовем классической, и современной ей (нередко тоже классической) критикой, согласится, что опасность эта вовсе не была беспочвенной иллюзией Григорьева, что она реально существовала. Напомним хотя бы неприятие передовой критикой (не говорим уж о рутинной) романа Тургенева «Отцы и дети», «Войны и мира» Л. Толстого, «Братьев Карамазовых» Достоевского, пьес Островского начиная с середины 60-х годов. Григорьев в статье «Плачевные размышления о деспотизме и вольном рабстве мысли» обратил внимание на поистине трагикомические претензии славянофильства почти ко всей большой русской литературе: «...вся жизнь наша, сложившаяся в новой истории, для него — ложь; вся наша литература — кроме Аксакова и Гоголя — вздор. К Пушкину оно равнодушно, Островского не видит, и понятно, почему не видит: он ему хуже рожна на его дороге...»**.

Попытку Григорьева создать свою систему — органическую критику — можно рассматривать именно как стремление выработать такие принципы и формы, которые позволили бы избежать драматических ситуаций, подобных перечисленным выше. «Творческое создание не есть мечта, софизм, мираж, оптический обман, оно есть действительный предмет, законно существующий, в себе самом носящий свое неотъемлемое право и оправдание. Критика для таких созданий не опасна, скорее, они опасны для критики; не критик их судья, а они судьи критика: достоинство критика определяется тем, насколько он понимает их достоинства. Следовательно, критика, не умеющая ценить и понимать творческие произведения, не умеет видеть самой яркой действительности; и если она

____

* Григорьев Ап. Литературная критика, с. 156.

** Григорьев Ап. Воспоминания, с. 355

[14]

открыто пренебрегает ими, то это признак, что она все более и более витает в области грез и мечтаний» *.

Как видим, пафос этого рассуждения в том, что произведение искусства само есть явление действительности, с чем критика и обязана считаться в первую очередь.

Отметим, что в этом уважении к явлению искусства как факту своеобразно сказался свойственный середине XIX века авторитет опытного знания, конкретной научной истины, достоверность которой может быть проверена. Это уважение к опытному знанию (а иной раз и преклонение перед ним), как нам кажется, имеет источником не только успехи естественных наук. В известной мере оно было реакцией против безграничной власти влиятельнейших философских доктрин эпохи над русской мыслью 30—40-х годов.

Враждуя с теорией и «теоретиками», Григорьев, конечно же, и сам во многом был под обаянием могучего для его современников авторитета доктрины. Самая подробно разработанная, последовательная из них — гегельянство,— как уже говорилось выше, много значила для него в юности.

Однако восторженное приятие гегелевской философии в соединении с беспощадной последовательностью русского ума и его характерным стремлением сделать практические выводы из самой, казалось бы, абстрактной философской системы, как известно, приводило не только к важным завоеваниям, но иной раз и к прискорбным заблуждениям. Знаменитый «примирительный период» Белинского и его ошибочное толкование гегелевской формулы  «все действительное разумно» — яркий пример подобных издержек. Урок этот, кстати сказать, внятен был Григорьеву, о чем свидетельствует, в частности, включенный в настоящее издание цикл статей «Развитие идеи народности в нашей литературе со смерти Пушкина» **.

«Гегелизм,—писал Григорьев,— в первоначальную эпоху своего к нам привития действовал на нас преимущественно магическим обаянием своих таинственных форм и «змеиным» положением о тождестве разума с действительностью. Сначала мы с самою наивною верою приняли это положение, что «was ist — ist vernünftig», с такою верою, которой никогда не желал великий учитель <...>.

К числу самых жарких адептов принадлежал Белинский. < ...>

В 1834—1836 годах ярый романтик, фанатический поклонник тревожных чувств, страстных грез и разрушительных стремлений юной

_____

* Григорьев Ап. Явления современной литературы, пропущенные нашей критикой. Г-жа Кохановская и ее повести.— «Время», 1861, № 5, отд. «Критич. обозрение», с. 23.

** Об этом цикле см. с. 453 настоящего издания.

[15]

французской словесности, он вдруг в 1838 году в зеленом «Наблюдателе» является, по крайней мере по внешним формам своим, совершенно иным человеком, предсказателем нового учения, обещающего примирение и любовь, оправдывающего вполне действительность вообще, стало быть, и нашу действительность...

Разумеется, он на этом не мог остановиться, потому что неспособен был жить призраками, а искал правды».

В идеологии революционных демократов реакция на всевластие философских систем немецкого классического идеализма выразилась в развитии естественнонаучного материализма, сопровождавшемся критикой гегельянства и отчасти сочувственным отношением к некоторым позитивистским идеям Конта, Бокля, Милля и Спенсера.

Причем если Чернышевский стремился переработать диалектику Гегеля и по сравнению, например, с Фейербахом был гораздо историчнее в ее оценке, то значительная часть революционно-демократических публицистов смотрела на немецкий классический идеализм совершенно нигилистически. Так, отношение Писарева, которого Григорьев считал самым одаренным среди «теоретиков», ярко характеризует следующее суждение в статье 1862 года «Русский Дон-Кихот» (о сочинениях И. В. Киреевского): «Продолжая восхищаться первоклассными умами Европы, Киреевский, очевидно, думает, что эти-то первоклассные умы, то есть дюжины две немецких профессоров философии, олицетворяют в своих особах самые характерные моменты европейской цивилизации. < ...> Умозрительная философия — пустая трата умственных сил, бесцельная роскошь, которая всегда останется непонятною для толпы, нуждающейся в насущном хлебе» *.

Для Григорьева, воспитанного в атмосфере напряженных философских поисков 30-х годов, конечно же, ничто подобное не было возможно **. Неудовлетворенность конкретной философской системой немедленно отступает, как только Григорьев сталкивается с нигилистическим отношением к философии вообще. Выразителен в этом смысле его комментарий к иронии Гейне над немецкой классической философией: «О гегелизме Генрих Гейне сказал весьма остроумно, хоть и очень поверхностно, что он похож на странные и по формам уродливые письмена, которыми выражено простое и ясное содержание в противоположность таинственным иероглифам шеллингизма, в сущности, ничего якобы

_____

* Писарев Д. И. Соч. в 4-х т., т. 1. М., 1955, с. 324—325.

** Дело, как нам кажется, не только в том, что Григорьев всегда был идеалистом, а именно в лежащей на его сознании «печати 30-х годов». Ведь и Герцен, один из самых ярких представителей русского домарксистского материализма, в значительно большей степени, чем демократы-шестидесятники, смог противостоять вульгарно-материалистическому пониманию сознания. Думается, что здесь сказалось плодотворное влияние философской культуры 30-х годов.

[16]

не выражающим. Ни в отношении к гегелизму, ни в отношении к шеллингизму это решительная неправда. И содержание гегелизма и содержание шеллингизма, как содержание вообще философии, безгранично широко и в сущности едино...».

Эмпирическая критика для Григорьева просто немыслима; недовольный «теоретиками», он все же ищет философское обоснование для создаваемой им органической критики. Неудовлетворенность объяснением искусства в критической системе, основывающейся на философской доктрине гегельянства (хотя бы и переработанной), выражается поэтому у Григорьева в обращении к «шеллингизму», который он воспринимает именно как не-доктрину, не-систему.

В 1859 году он писал Погодину: «Шеллингизм (старый и новый, он все — один) проникал меня глубже и глубже — бессистемный и беспредельный, ибо он — жизнь, а не История»*.

В «Парадоксах органической критики», своей последней большой статье, говоря о предшественниках и источниках органической критики, Григорьев снова повторяет: «Но книги, собственно принадлежащие органической критике,— кроме, разумеется, исходной громадной руды ее, сочинений Шеллинга во всех фазисах его развития,— наперечет».

Только как не-система философия Шеллинга и могла восприниматься единой «во всех фазисах его развития». Ведь по отношению к большинству других мыслителей, испытавших его влияние, мы всегда стремимся выяснить, какой Шеллинг им близок — ранний или поздний, и это действительно имеет значение. Для Григорьева Шеллинг — «все — один». Иначе говоря, он воспринимает не столько философское учение, сколько, если угодно, поэтически целостный образ шеллингианства. Правда, как известно, именно философия искусства ие была Шеллингом переработана в соответствии с идеями философии тождества, поскольку «в системе тождества нет логического места идее о превосходстве искусства над всеми другими областями человеческой мысли и деятельности» **. Значит, в этом смысле Григорьев до известной степени прав, поскольку его интерес к Шеллингу сосредоточен преимущественно на проблемах искусства. Однако следует иметь в виду, что философия искусства слагалась у Шеллинга в теснейшей связи с философией природы. Н. Я. Берковский даже полагает, что «философия природы Шеллинга едва ли не основополагающее произведение раннего романтизма. Оно важнее эстетики Шеллинга, ибо эстетика выводилась из философии природы» ***.

Итак, не целостная система, а усвоение и использование некоторых важнейших идей и понятий шеллинговской философии, не всегда вполне

____

* А. А. Григорьев. Материалы для биографии, с. 247.

** Попов П. С. Состав и генезис «Философии искусства» Шеллинга.— В кн.: Шеллинг Ф.-В. Философия искусства. М., 1966, с. 32.

*** Берковский Н. Я. Романтизм в Германии. Л., 1973, с. 24,

[17]

точно совпадающих по смыслу с первоисточником или же вступающих в другие связи, прилагаемых к иным обстоятельствам,— вот что характерно для шеллингианства Григорьева.

Наиболее привлекательным, основным в учении немецкого философа было для Григорьева представление о месте искусства в универсуме.

Известно, что в «Системе трансцендентального идеализма» искусство понимается как способ самосозерцания духа. Гений, создающий произведения искусства, творит безотчетно, подобно самой природе.

Различая художественный и научный способы познания, Шеллинг считает искусство высшей формой познания. «Если эстетическое созерцание не иное что, как объективированное трансцендентальное, то становится ясным само собой, что в искусстве мы имеем как документ философии, так и ее единственный извечный и подлинный органон, беспрестанно и неуклонно все наново свидетельствующие о том, чему философия не в силах подыскать внешнего выражения, а именно о бессознательном в действии и творчестве в его первичной тождественности с сознательным. Именно только поэтому искусство является философу чем-то высочайшим, словно открывает его взору святая святых, где как бы в едином светоче изначального вечного единения представлено то, что истории в природе ведомо лишь в своей обособленности и что вечно от нас ускользает как в жизни и действовании, так и в мышлении. Воззрение на природу, составляемое философом искусственно, для искусства естественно и первично. Именуемое нами природой — лишь поэма, скрытая под оболочкой чудесной тайнописи»*".

Завершая «Систему трансцендентального идеализма», Шеллинг в «Общем замечании по поводу всей системы в целом» писал: «Вся система развертывается как бы между двумя противоположными полюсами, из которых одним служит интеллектуальное, другим же — эстетическое созерцание... Абсолютная объективность дается в удел единственно искусству. < ...> Нет спора — философия достигает величайших высот, но в эти выси она увлекает лишь как бы частицу человека. Искусство же позволяет целостному человеку добраться до этих высот, до познания высшего, на этом основываются извечное своеобразие искусства и все свойственное ему очарование» **.

Мы позволили себе сделать столь обширные выписки из философских работ Шеллинга, чтобы не только указать здесь на те идеи, которые, с нашей точки зрения, были особенно привлекательны для Григорьева, но и для того, чтобы напомнить читателю необычную для философской системы поэтичность шеллингианства. Это последнее свойство, бесспорно, имело большое обаяние для Григорьева.

_____

* Шеллинг Ф. Система трансцендентального идеализма. Л., 1936, с. 393.

** Там же, с, 395—396.

[18]

Свое представление о месте искусства в универсуме Шеллинг определяет наиболее полно в «Философии искусства», где по сравнению с более ранними работами сильнее звучат религиозно-мистические мотивы, также далеко не чуждые натуре Григорьева.

«Подлинное конструирование искусства есть представление его форм в качестве форм вещей, каковы они сами по себе или каковы они в абсолютном. Ведь... универсум построен в боге как вечная красота и как абсолютное произведение искусства»*.

Хотя «Философия искусства» была опубликована сыном Шеллинга только в 1859-году, идеи ее были широко известны и ранее благодаря лекциям Шеллинга, распространявшимся в записях слушателей (в том числе и в России) **, поэтому, можно думать, и Григорьев был знаком с ней до 1859 года.

Во вводной части «Философии искусства» четко выражена любимая Григорьевым параллель между искусством и природой: «Только очень отсталому человеку искусство не представляется замкнутым, органичным целым, столь же необходимым во всех своих частях, как и природа» ***.

Наконец, необходимо отметить еще один важный момент системы Шеллинга, который, в сущности, не был в ней новым, а унаследован от Канта,— соотношение искусства и морали. Устанавливая связь между искусством, философией и моралью, Шеллинг «исходит из кантовской триады идей: красоты, истины и добра. Если истина связана с необходимостью, а добро со свободой, то красота выступает как синтез свободы и необходимости. Шеллинг считает, что между истиной, добром и красотой не может быть того отношения, какое существует между целью и средством» ****.

_____

* Шеллинг Ф.-В. Философия искусства, с. 86.

** См. об этом: Попов П. С. Состав и генезис «Философии искусства» Шеллинга.— В кн.: Шеллинг Ф.-В. Философия искусства. В этой статье сообщается, в частности, что авторитетные записи курсов Шеллинга были у С. П. Шевырева. См. также: Сахаров В. И. О бытовании шеллингианских идей в русской литературе, — В кн.: Контекст—1977. М., 1978.

*** Шеллинг Ф.-В. Философия искусства, с. 56.

**** Овсянников М. Ф. Эстетическая концепция Шеллинга н немецкий романтизм.— В кн.: Шеллинг Ф.-В. Философия искусства, с. 36

[19]

Цитируется по изд.: Григорьев Ап. Эстетика и критика. М., 1980, с. 9-19.

Вернуться к оглавлению статьи А. Журавлевой

Вернуться на главную страницу А.А. Григорьева

ХРОНОС: ВСЕМИРНАЯ ИСТОРИЯ В ИНТЕРНЕТЕ

ХРОНОС существует с 20 января 2000 года,

Редактор Вячеслав Румянцев

При цитировании давайте ссылку на ХРОНОС