Родственные проекты:
|
Григорьев Аполлон Александрович (20.7[1.8].1822—25.9[7.10].1864),
литературный критик, поэт и мыслитель, один из идеологов почвенничества.
Получил домашнее воспитание. Окончил Московский университет, где
участвовал в студенческих кружках. По окончании университета Григорьев
служил в университетской библиотеке, несколько позднее он входит в
редакцию «Москвитянина». В состав новой («молодой») редакции
«Москвитянина» входили такие талантливые писатели, как
А.Н. Островский,
Писемский,
Потехин, такие разносторонне образованные люди, как Эдельсон,
известный церковный деятель Т. И. Филиппов и др. Эта молодая редакция,
только примыкавшая к славянофилам, стояла за развитие «самобытной»
русской культуры. Это было новое направление, видевшее своего
вдохновителя в А. Островском, в своих драмах рисовавшем русский
купеческий, отчасти мещанский, отчасти народный быт, — в этих драмах для
кружка «Москвитянина» было как бы откровение русской мощи, непроявленных,
но могучих сил русской души. Сам Ап. Григорьев, прежде переживший
влияние
Гегеля, а позже все более увлекавшийся
Шеллингом, считал, что
его поколение стояло «между трансценденталистами и нигилистами»
(появившимися позже под влиянием материализма). Григорьев,
действительно, склонен был отрицать трансцендентализм во имя
психологизма, но «трансцендентальная закваска», как выражается
Григорьев, у него осталась. Определяющим влиянием была внутренняя связь
у Григорьева с романтизмом, с его ощущением глубины и таинственности в
природе и в человеке. Но в «молодой редакции» «Москвитянина» к этому
присоединилось «восстановление в душе новой, или, лучше сказать,
обновленной веры в грунт, в почву, в народ, — присоединилось воссоздание
в уме и в сердце всего непосредственного». В культе «почвы» этот
неожиданно воскресший, или, лучше сказать, проросший культ
«непосредственности», играет решающую роль. Григорьев красочно
описывает, как из увлечения всем тем, что несло с собой отречение от
искусственной и лживой внешней жизни во имя ее скрытой, но бесконечно
глубокой «непосредственности», возникали совсем новые переживания.
Именно в это время он становится «искателем Абсолюта», как он о себе
говорил позднее, — перед душой его раскрывались «громадные миры,
связанные целостью», складывались его основные идеи, видение
«органической целостности» в бытии в целом и во всех его живых
проявлениях, и, наконец, как свидетельствует Фет, живший в это время
вместе с Григорьевым, вспыхивает религиозное чувство. В этом религиозном
пробуждении момент национальный, а отчасти эстетический играет очень
большую роль; Православие, которое становится дорогим Григорьеву,
неотделимо для него от русской стихии. «Под Православием, — писал он, —
я разумею стихийно-историческое начало, которому суждено жить и дать
новые формы жизни». Нужно сопоставить это с др. утверждением Григорьева:
«все идеальное есть не что иное, как аромат и цвет реального», — чтобы
почувствовать момент натурализма в религиозном его сознании. Этот момент
был и в основной концепции Шеллинга, а также и того крыла в романтизме,
которое было охвачено его влиянием. Для Григорьева религиозная сфера
есть именно драгоценнейшая сторона реальности, ее «аромат и цвет».
Закваска имманентизма, столь сильно пронизывающая романтические течения
и на Западе и в России, была, быть может, у Григорьева отзвуком раннего
увлечения
Гегелелем. В т. н. почвенничестве очень силен момент
«христианского натурализма». Сочетание имманентизма и стремления «к
идеалу» у Григорьева становится возможным на почве эстетических идей.
Участие в «молодой редакции» «Москвитянина» связывает теснее мысль
Григорьева с Православием. Характерно его увлечение статьями архим.
Бухарева, в которых так сильно выражено приятие мира и истории
православным сознанием. В 1857 Григорьев воспользовался предложением
уехать за границу (в качестве домашнего учителя) — его тяготила Москва,
где он пережил тяжелую неудачу в личной жизни. Возвратившись в Россию,
Григорьев получает приглашение писать в журнале
“Время” (его издавали
братья Достоевские); как раз доктрина «почвенничества» уже совершенно
кристаллизовалась в редакции этого журнала, для которого Григорьев был
чрезвычайно желанным сотрудником.
Усвоив от
Гегеля вкус к философскому осмыслению мира в целом,
Григорьев остался чужд его логизму. «Для меня жизнь есть нечто
таинственное, — писал он в одной из поздних статей, — то есть нечто
неисчерпаемое, необъятная ширь, в которой нередко исчезает, как волна в
океане, логический вывод». Эта сверхлогичность жизни привела Григорьева
к отвержению гегелевского рационализма, — он говорил о своей «глубокой
вражде ко всему, что вырастает из голо-логического процесса».
«Логическое бытие законов несомненно, — писал он в др. месте, — мировая
работа по этим отвлеченным законам идет совершенно правильно, да идет-то
она так в чисто логическом мире.., в котором нет неисчерпаемого
творчества жизни». В
Шеллинге, по восприятию Григорьева, был «разбит
кумир отвлеченного духа человечества и его развития». В одном письме к
Страхову Григорьев писал о «таинственной и неопределенной безъязычности
ощущений», т. е. о внелогической полноте непосредственного сознания.
У Григорьева существует особый культ «непосредственности», которая
шире и полнее того, что из нее же извлечет логическое сознание. Это все
очень роднит философскую позицию Григорьева со взглядами И. Киреевского
(которого очень высоко чтил он и считал «великим философом»). У Шеллинга
Григорьев особенно поклонялся его учению об «интеллектуальной интуиции»,
как о непосредственном приобщении к сверхчувственному миру, — и от того
же Шеллинга Григорьев воспринял его идеи об искусстве. «Художество одно
вносит в мир новое, органическое», — уверяет Григорьев. В искусстве мы
имеем конкретное единство идеального и реального, постольку лишь в нем
мы имеем подлинное творчество самой жизни. Наука овладевает идеальным
составом бытия, но отрываясь уже от живой реальности; вот почему
искусство выше науки. «Как скоро знание вызреет до жизненной полноты, —
пишет Григорьев, — оно стремится принять художественные формы». В духе
Шеллинга, Григорьев уверен, что «одно искусство воплощает в своих
созданиях то, что неведомо присутствует в воздухе эпохи», — отсюда
основная идея в философии искусства у Григорьева об «органической» связи
созданий искусства со всей эпохой, с историческим процессом. «Я верю
вместе с Шеллингом, что бессознательность придает произведениям
творчества их неисследимую глубину».
Из этого и вытекало «почвенничество» у А. Григорьева: «Почва, это
есть глубина народной жизни, таинственная сторона исторического
движения». Весь пафос самобытности направлен у него на это погружение в
глубину народности; Григорьеву чуждо разногласие западников и
славянофилов, он ищет новой историософской концепции. В этой новой
концепции тайна русской народности раскрывается в Православии. «Жизнь
истощилась, — писал он, — и начинается уже новая — она пойдет от
Православия: в этой силе новый мир». Центр тяжести у Григорьева лежит не
в самой по себе эстетике, а в апологии той «непосредственности», которая
жива лишь в органической цельности бытия, в «почве». Православие было
для Григорьева выявлением именно глубины русского духа.
Построения А. Григорьева намечают высшую точку в развитии
эстетического гуманизма в русской мысли. Как истинный романтик,
Григорьев верит в существенное единство красоты и добра, искусства и
нравственности.
Прот.
Зеньковский В.
+ + +
Григорьев Аполлон Александрович (16[28].07.1822—25.09 [7.10].1864),
поэт, литературный и театральный критик. Предки из духовенства и
крестьянства. Вырос в Замоскворечье в патриархальной семье. Закончил
юридический факультет Московского университета (1842). Университетскими
товарищами были А. А. Фет и Я. П. Полонский. «Оказалось, — вспоминал
Фет, — что Аполлон Григорьев, невзирая на примерное рвение к наукам,
подобно мне, заразился страстью к стихотворству, и мы каждое свидание
передавали друг другу вновь написанное стихотворение».
Первые стихи Григорьева опубликованы в 1843 в «Москвитянине»
М.П. Погодина. Первая книга стихов вышла в 1846 в Петербурге. К этому времени
относятся и ранние, т. н. «масонские» повести Григорьева. В дневнике
Погодина сохранилась запись 1844 о своих недавних студентах и молодых
авторах «Москвитянина»: «Были Григорьев и Фет. В ужасной пустоте
вращаются молодые люди. Отчаянное безверие». В 1844—1847 Григорьев
проходит через искус безверия и увлечения масонскими идеями, но его
автобиографический герой, прозревая, убивает своего соблазнителя. Это
свидетельствует о том, что Григорьев вырвался из умственной кабалы. В
1847 он публикует рецензию на «Выбранные места из переписки с друзьями»,
оказавшись одним из немногих, кто встретил книгу Н. В. Гоголя не с
негодованием и бешенством. Гоголь, получив от С. П. Шевырева этот отзыв
в русской печати, писал ему в мае 1847 из Италии: «Статья Григорьева,
довольно молодая, говорит в пользу критика, чем моей книги. Он, без
сомнения, юноша очень благородной души и прекрасных стремлений.
Временный гегелизм пройдет, и он станет ближе к тому источнику, откуда
черплется истина». Шевырев познакомил своего недавнего студента с
отзывом Гоголя, и Григорьев написал еще 3 письма, в которых поведал,
какое огромное значение в его перерождении сыграла «Переписка с
друзьями…». Он признавался: «Книга его осветила для меня всю бездну, в
которой я стоял, — бездну шаткого безверия, самодовольных теорий,
разврата, лжи и недобросовестности; позорно стало мне звание софиста,
стыдно взглянуть на все свое прошедшее».
В 1850 Григорьев сближается с А. Н. Островским. «Явился Островский, —
вспоминал он, — и около него как центра — кружок, в котором нашлись все
мои, дотоле смутные верования». В этот «кружок Островского» входили
ближайшие друзья молодого драматурга Т. Филиппов, Б. Н. Алмазов, Е. Н.
Эдельсон, знаменитый в будущем актер, автор и исполнитель устных
рассказов И. Горбунов. В 1851 в погодинском «Москвитянине» была
опубликована первая пьеса Островского «Свои люди — сочтемся», имевшая
настолько огромный успех, что тираж журнала увеличился вдвое. После чего
Погодин и Шевырев (соредактор журнала) и пригласили Островского в
«Москвитянин». С ним пришли и его друзья. Так образовалась «молодая
редакция», в которой уже вскоре Григорьев стал ведущим критиком,
провозгласившим Островского новым явлением в литературе. «У Островского,
— писал он, — одного в настоящую эпоху литературную, есть свое прочное,
новое и вместе идеальное миросозерцание, с особенным оттенком,
обусловленным как данными эпохи, так, может быть, и данными натуры
самого поэта. Этот оттенок мы назовем, нисколько не колеблясь, коренным
русским миросозерцанием, здоровым и спокойным, юмористическим без
болезненности, прямым без увлечений в ту или другую крайность,
идеальным, наконец, в справедливом смысле идеализма, без фальшивой
грандиозности или столь же фальшивой сентиментальности».
В самом н. 1850-х это коренное русское миросозерцание предстанет в
«Москвитянине» в ряде блистательных публикаций, среди которых 3 новых
пьесы Островского, «Тюфяк» А. Ф. Писемского, «Мужицкие драмы» А. А.
Потехина, «раскольничьи рассказы»
П.И. Мельникова-Печерского, очерки И.
Т. Кокорева, роман о казачьем «рыцарстве» и казачьей вольнице уральского
казака И. И. Железнова, стихи Л. Мея, Ф. И. Тютчева,
Я.П. Полонского,
А. А. Фета и др.
В «молодой редакции» «Москвитянина» в полной мере раскрылся
критический дар Григорьева, программные статьи которого «Русская
литература в 1851 году», «Русская изящная литература в 1852 году», «О
комедиях Островского и их значении в литературе и на сцене» определили
пути развития русской критической мысли. В «Кратком послужном списке»,
составленном Григорьевым, буквально за несколько дней до скоропостижной
смерти, значится: «С 1851 по 1854 включительно — энергия деятельности —
и ругань на меня непомерная, до пены у рта».
Эта ругань не только от литературных и идейных противников, каковыми
были для Григорьева западники. Он не скрывал своего неприятия их
«затаенной мысли узаконить, возвести в идеал распутство, утонченный
разврат, эмансипированный блуд». В отношениях со своими неизменными
союзниками — славянофилами он тоже плыл «против течения». «Как с
славянофильством, так и с западничеством, — объяснял он Погодину, —
расходится исповедуемая мною правда в том еще, что и славянофильство и
западничество суть продукты головные, рефлективные», подчеркивая — «мы
не ученый кружок, как славянофильство и западничество: мы — народ». В то
же время, по сути своей, никаких принципиальных расхождений между
«молодой редакцией», от имени которой выступал Григорьев, не было.
Пытаясь сформулировать эти расхождения, Григорьев выделяет 2 пункта.
Славянофильство опирается на «разноплеменное славянство», а «мы
убеждены… в особенном превосходстве начала великорусского перед
прочими». 2-й пункт расхождений сводится к тому, что славянофилы видят
«залог будущего России» в основном в крестьянстве, а «молодая редакция»
— «в классе среднем, промышленном и купеческом по преимуществу».
Радикализм «молодой редакции» входил в определенные противоречия с
консерватизмом «старой редакции». Но «старую» представлял издатель и
редактор «Москвитянина» Погодин, который оставался солидарным со своими
друзьями и единомышленниками — братьями И. и П. Киреевскими, С. П.
Шевыревым, А. С. Хомяковым. «О старцы, старцы! — восклицал Григорьев. —
Прошло уже много лет с тех пор, как мы, т. е. кружок, во главе которого
стояли Погодин и Островский, несли со всем пылом и энергией молодости, с
ее весельем и свежестью лучшие силы, лучшие соки жизни на служение
национальному направлению и не могли, однако, поднять наш журнальный
орган именно потому только, что глава редакции, Погодин, не мог отречься
от губительных солидарностей».
В 1857 Григорьев уезжает в Италию в качестве воспитателя юного кн. И.
Ю. Трубецкого. Живет за границей, как сам признается, «мучимый своим
неистовым темпераментом», не утратив надежды на возрождение
«Москвитянина». «Насчет “Москвитянина”, — пишет он Погодину, — вот
что-с. Если вы серьезно думаете о нем, то имейте в виду, что коалиция
“Современника” расстраивается, что Островский, Толстой и Тургенев могут
быть нашими…» Но пока он в Италии воспитывал князька, все более
отчаиваясь сделать его совсем человеком, в России коалиция
«Современника» усилилась приходом в нее не А. Н. Островского, Л. Н.
Толстого и И. С. Тургенева, а молодого Н. А. Добролюбова. Именно в этот
период отсутствия Григорьева, властителями дум стали Чернышевский и
Добролюбов. В окт. 1858 Григорьев едва ли не бежит из Европы, чтобы
вновь вернуться на журнальное поприще. Становится помощником редактора
нового журнала «Русское слово», в котором в течение года были
опубликованы его статьи «Взгляд на русскую литературу со смерти
Пушкина», «И. С. Тургенев и его деятельность» и др., вновь поставившие
Григорьева в ряд ведущих критиков и публицистов. Сотрудничество с
«Митрофанушкой-меценатом» (как назвал Тургенев издателя журнала гр. Г.
А. Кушелева-Безбородко) продолжалось лишь до авг. 1859. «Я не позволил,
— напишет Григорьев о причине разрыва, — …вымарывать в моих статьях
дорогие мне имена Хомякова, Киреевских, Аксаковых, Погодина, Шевырева. Я
был уволен от критики». После еще более кратковременного сотрудничества
в «Русском мире» (Григорьев опубликовал в нем одну из самых важных своих
статей «После “Грозы” Островского») и «Сыне Отечества» в «Послужном
списке» Григорьева следует запись: «Не сошлись».
Григорьеву было все труднее с журналами не только в силу «трудных»
черт характера. В письме к Ап. Майкову от 26 окт. 1860 он выразит свои
горькие раздумья этого периода: «Любезные братья! “Антихрист народился”
в виде материального прогресса, религии плоти и практичности». Эту
«печать антихриста» он видит в грядущем торжестве социальных утопий
Чернышевского, когда «останется только повеситься на одной из тех груш,
возделыванием которых стадами займется улучшенное человечество». Он
обращается к друзьям, к тем, кто «ознаменован печатью Христовой, печатью
веры в душу, в безграничность жизни, в красоту». Эти апокалипсические
прозрения Григорьева могли найти место только в одном журнале — «Время».
С 1861 по 1863 Григорьев — ведущий критик журнала братьев Достоевских.
Незадолго перед этим в журнале «Светоч» появилась статья
М.М. Достоевского о
«Грозе», в которой он, вслед за Григорьевым, развивал мысль о том, что
Островский «не славянофил и не западник», а «свободный художник, не
связанный служением какой-либо партии или постоянной идее». М. М.
Достоевский вместе с Григорьевым оказались основными оппонентами
Добролюбова, его «темного царства». У Григорьева были все основания
считать, что он наконец-то обрел единомышленников. Программа «Времени»
фактически развивала его идеи времен «Москвитянина».
Ф.М. Достоевский
отмечал домашние раздоры славянофилов и западников, провозглашая русскую
идею как идею общечеловеческую.
Ко времени сотрудничества Григорьева во «Времени» относятся статьи
«Народность и литература», «Западничество в русской литературе»,
«Знаменитые европейские писатели перед судом русской критики»,
«Белинский и отрицательный взгляд в литературе», «Стихотворения А. С.
Хомякова», «Граф Л. Толстой и его сочинения» и др. Во «Времени» его идеи
«органической критики» обретают почву, становятся основой новой
идеологии и нового литературного направления «почвенничества» Ф. М.
Достоевского. Они вместе поднимают как знамя имя Пушкина. Девизом стали
слова Григорьева: «Пушкин — наше все».
Григорьеву казалось, что вернулись времена «молодой редакции»
«Москвитянина». Он не случайно отметил в «Послужном списке», сравнивая
свои статьи н. 60-х со статьями н. 50-х: «мысли-то мои прежние,
москвитянские — вообще все как-то получило право гражданства». Эти
москвитянские мысли привели к разрыву с «Москвитянином». Через
десятилетие произошло то же самое. В «Послужном списке» Григорьев
напишет об этом: «Начало “Времени”… Хорошее время и время недурных моих
статей. Но с четвертой покойнику М. М. стало как-то жутко частое
употребление имен (ныне беспрестанно повторяемых у нас) Хом<якова> и
проч. Вижу, что и тут дело плохо. В Оренбург». Размолвка с братьями
Достоевскими была, скорее, поводом. О причине Григорьев скажет в
разговоре с друзьями: «“Время” мной дорожит и дорожило. Но “Время” имеет
наклонность очевидную к Чернышевскому с компанией, — и я не остался в
Петербурге». Григорьев, уехав в 1857 в Италию, порвал с Погодиным из-за
его солидарности с друзьями-славянофилами. В 1861 он уезжает в Оренбург,
порывая с Ф. М. Достоевским, который в ту пору по некоторым вопросам еще
оставался солидарен со своими бывшими друзьями-западниками («Бесы»
появятся лишь через 10 лет). Но сам Ф. М. Достоевский называл иную
причину разрыва: «Я полагаю, что Григорьев не мог бы ужиться вполне
спокойно ни в одной редакции в мире. А если бы у него был свой журнал,
то он бы утопил его сам, месяцев через пять после основания».
В Оренбурге Григорьев преподает в Неплюевском кадетском корпусе.
Пребывание в Оренбурге отмечено чтением цикла публичных лекций о
Пушкине. 19 янв. 1862 он писал Н. Н. Страхову: «Первая лекция —
направленная преимущественно против теоретиков — а здесь, как и везде,
все, кто читает — их последователи, привела в немалое недоумение. Вторая
кончилась сильнейшими рукоплесканиями. В третьей защитою Пушкина как
гражданина и народного поэта я озлобил всех понимавших до мрачного
молчания. В четвертой я спокойно ругался над поэзией “О Ваньке Ражем” и
о “купце, у коего украден был калач”, обращаясь прямо к поколению,
“которое ничего, кроме Некрасова, не читало”».
В мае 1862 Григорьев вернулся в Петербург, продолжив сотрудничество с
«Временем» братьев Достоевских. Верным учеником его и последователем
стал молодой сотрудник редакции Страхов. После запрещения «Времени»
(поводом послужила статья Страхова о польских событиях «Роковой вопрос»)
Григорьев стал ведущим критиком «Эпохи». Но это произошло уже в
последний 43-й год его жизни, когда он дважды отсидел в долговой тюрьме.
В свое время, отвечая на упреки Погодина, он писал: «Вы строги, потому
что у вас есть определенное будущее, — вы не знаете страшной внутренней
жизни русского пролетария, т. е. русского развитого человека, этой
постоянной жизни накануне нищенства (да не собственного — это бы еще не
беда!), накануне долгового отделения или третьего отделения, этой жизни
каинского страха, каинской тоски, каинских угрызений!» Он умер от удара
на третий день после выхода из долговой тюрьмы.
«Противоположности сломали его жизнь», — напишет Страхов. Ф. М.
Достоевский в послесловии к воспоминаниям Страхова о Григорьеве добавит:
«Может быть, из всех своих современников он был наиболее русский человек
как натура (не говорю — как идеал; это разумеется)».
Все эти свойства нашли отражение и в поэзии Григорьева, которая
осталась почти неизвестной его современникам. При жизни Григорьева вышел
только один его поэтический сборник «Стихотворения» (СПб., 1846) тиражом
50 экз., в который вошли самые ранние и самые беспомощные его стихи и
переводы масонских гимнов. В более зрелые времена были лишь отдельные
журнальные публикации, но даже стихи «О, говори хоть ты со мной…» и
«Цыганская венгерка» («Две гитары, зазвенев…») стали знаменитыми не как
поэтические произведения, а как цыганские романсы. Григорьева-поэта
«откроют» через полвека после его смерти. Это сделает
Александр Блок в статье
«Судьба Аполлона Григорьева» (1915) и в сборнике «Стихотворения» (1916),
в котором он впервые представил поэтическое наследие выдающегося
критика.
Калугин В.
Использованы материалы сайта Большая энциклопедия русского народа -
http://www.rusinst.ru
Григорьев Аполлон
Александрович (1822 - 1864), переводчик, критик.
Родился 16 июля (28 н.с.) в Москве. Его мать, дочь
крепостного кучера, родила сына, до того как
молодые люди обвенчались, поэтому
"незаконнорожденный" долго считался
московским мещанином. Отец служил в городском
магистрате, семья жила в достатке. Детские годы
Григорьева прошли в Замоскворечье. Получил
прекрасное домашнее образование.
В 1838 - 42 учился в Московском университете
на юридическом факультете, увлекался философией
и поэзией, дружил с А.Фетом и Я.Полонским. В это
время переживает несчастную любовь,
отразившуюся в его лирике. В 1843 в журнале
"Москвитянин" публикуются его
стихотворения.
В 1844 уезжает в Петербург, собираясь
начать жизнь профессионального литератора.
Печатает критические статьи в "Репертуаре и
пантеоне", "Финском вестнике". В 1846
выходит книга "Стихотворения Аполлона
Григорьева", положительно оцененная
В.Белинским.
В 1846 возвращается в Москву, сотрудничает
в "Московском городском листке", где
знакомится с А.Островским, вместе с которым в 1851 -
55 возглавляет редакцию "Москвитянина",
одновременно являясь ведущим критиком и автором
стихов и переводов. В этот период начинается его
многолетняя безответная любовь к Л.Визард,
которая оставила глубокий след в поэзии
Григорьева.
В 1856 "Москвитянин" прекратил свое
существование. Лишившийся средств к
существованию, поэт вынужден стать домашним
учителем князя И.Трубецкого и уехать в Италию. В
1856 - 58 уже самостоятельно живет за границей: в
Италии, Франции, Германии. Вернувшись в
Петербург, редактирует журнал "Русское
слово" и публикует в нем критические статьи.
Высоко оценивает сочинения М.Лермонтова,
А.Герцена, И.Тургенева ("Взгляд на русскую
литературу со смерти Пушкина", "И.С.Тургенев
и его деятельность...", 1859). Надежды создать
семейную жизнь не оправдались, хотя поэт и
пытался это сделать со спасенной им из притона
девушкой М.Дубровской. Вместе с ней он уехал в
Оренбург, где преподавал в кадетском корпусе в 1861
- 62. После разрыва с Дубровской возвращается в
Петербург, печатает критические статьи в
журналах "Время" ("О развитии идеи
народности в нашей литературе",
"Стихотворения Н.Некрасова" 1862) и
"Эпоха" (1864). Публикует поэму "Вверх по
Волге" (1862)), романтические мемуары о юности
"Мои литературные и нравственные
скитальчества" (1862 - 64), написанные под влиянием
и в полемике с "Былым и думами" Герцена.
Большое место в творческом наследии
Григорьева занимает театральная критика, в
которой он выступал за демократический театр с
серьезным просветительским репертуаром. Он -
автор статей о русской драматургии, о спектаклях
и игре актеров, он оставил прекрасные описания
выдающихся русских актеров в их лучших ролях.
Григорьев много занимался переводом
(Софокл, Шекспир, Байрон, Гёте, Шиллер и др.).
Перевел такие пьесы, как "Сон в летнюю ночь",
"Венецианский купец", "Ромео и
Джульетта".
Умер А.Григорьев в Петербурге 25 сентября
(7 октября н.с.) 1864 года.
Использованы материалы кн.: Русские
писатели и поэты. Краткий биографический
словарь. Москва, 2000.
Сочинения:
Избранные произведения. Л., 1959 (Большая серия Б-ки поэта);
Воспоминания. Л., 1980 (Серия «Литературные памятники»);
Эстетика и
критика. М., 1980;
Сочинения. Т. 1—2. М., 1990;
Полное собрание писем.
М., 1999 (Серия «Литературные памятники»).
Литература:
Аполлон Александрович Григорьев. Материалы для биографии. Пг., 1917;
Носов С. Аполлон Григорьев. Судьба и творчество. М., 1990;
Глебов В. Д.
Аполлон Григорьев. М., 1996;
Егоров Б. Ф. Аполлон Григорьев. М., 2000
(Серия «ЖЗЛ»).
Далее читайте:
Аполлон Григорьев. После "Грозы" Островского. Письма к Ивану Сергеевичу Тургеневу.
Николай ИЛЬИН. Заклинатель стихий.
Аполлон Григорьев и философия творческой личности.
Сокращения
(в том числе краткая расшифровка аббревиатур).
|
