Родственные проекты:
|
Арсений Александрович Тарковский
Тарковский Арсений Александрович (1907-1989), поэт. Родился 12 июня (25 н.с.) в Елизаветграде в семье народовольца. Детские и юношеские годы пришлись на трудную пору российской истории, что будущий поэт испытал в полной мере.
В 1920-е Тарковский живет в Москве, с 1924
работает в редакции газеты "Гудок", в течение двух лет ведет отдел стихотворного фельетона.
В 1925 поступает учиться на Высшие государственные литературные курсы, которые оканчивает в 1929. Пишет стихи, публикует их в студенческом сборнике (1926).
С 1932 активно занимался переводами, уделяя особое внимание классической поэзии Востока. Ему принадлежат переводы стихов с туркменского, армянского, грузинского, арабского языка.
Во время Отечественной войны работал в армейской газете "Боевая тревога". Свои стихотворения Тарковский долго не публикует, они появляются в печати, когда поэту уже 50 лет. Затем в течение двадцати лет в разных журналах и альманахах были напечатаны стихи, составившие шесть поэтических сборников: "Перед снегом" (1962); "Земле земное" (1966); "Вестник" (1969); "Стихотворения" (1974); "Зимний день" (1980); "Избранное" (1982).
В 1983 выходят "Стихи разных лет", объединившие лучшие из напечатанных. Последняя книга поэта - "От юности до старости".
А.Тарковский всегда держался вдали от литературной суеты, многие годы жил в Переделкино. Ему принадлежат теоретические и критические статьи и рецензии. Умер А.Тарковский в 1989 в Москве.
Использованы материалы кн.: Русские писатели и поэты. Краткий биографический словарь. Москва, 2000.
Тарковский Арсений Александрович (12[25].06.1907—27.05.1989), поэт,
переводчик. Родился в Елисаветграде. К поэзии приобщился с ранних лет,
посещая с отцом гастрольные вечера Ф. Сологуба, К. Бальмонта, Игоря
Северянина.
Судьба Тарковского-поэта сложилась уникально. Первые стихи он
опубликовал в 1926 в студенческом сборнике, но как оригинальный поэт
предстал перед читателями лишь в 1962. Его книги «Перед снегом» (1962) и
«Земле — земное» (1966) стали литературным событием, а вошедшие туда
стихи четырех предшествующих десятилетий — явлением современности. Как
новаторский был воспринят и сборник «Вестник» (1969), вобравший лирику
предыдущих книг и дополненный более ранними и более поздними стихами. В
дальнейшем только сборник «Зимний день» (1989) добавит новые
произведения в творческое наследие Тарковского, а вышедшие при его жизни
«Волшебные горы» (Тбилиси, 1978), «От юности до старости» (1987), «Быть
самим собой» (1987) и др. окажутся лишь книгами избранного.
В лирике поэтическая тематика весьма устойчива. Это стихи о времени и
бессмертии («Только грядущее», «Жизнь, жизнь», «Зуммер»), об истории и
мировой культуре («Анжело Секки», «Пауль Клее», «Феофан Грек», «Григорий
Сковорода» — и «Петровские казни», «Конный рейд», «Юродивый в 1918»);
это космические мотивы («Телец, Орион, Большой Пес», «Посередине мира»)
и в их контексте стихи о войне («Песня под пулями», «Иванова ива»); это
стихи о природе («Деревья», «Степная дудка», «Я учился траве, открывая
тетрадь»), об искусстве («Слово», «Словарь», «Рифма»). Однако все эти
темы переходят одна в другую и в конечном счете обретают равноправие в
общей картине мира, где важнейшими поэтическими категориями оказываются
«память» и «судьба». «Что сделал я с высокою судьбою, / О, Боже мой, что
сделал я с собою!» — эти слова выделены в стихотворении «25 июня 1939»
курсивом. Отношения с судьбой у поэта двойственны. Она может идти по
следу, «как сумасшедший с бритвою в руке» («Первые свидания») — и
оставаться «высокой». Главное — «угадать» себя до конца, когда «отыскан
угол зренья» («Стань самим собой»). Отсюда — трагическая напряженность,
противоречие: «пророческая власть» поэта — и его зависимость от судьбы.
В стихотворении «Суббота, 21 июня» сквозь пережитое, выстраданное и
осознанное поэт возвращается в предвоенный день, чтобы стать вестником
грядущего, предостеречь от потерь и горя. Но... «Я говорю — не слушают,
не слышат, / Несут цветы, субботним ветром дышат, / Уходят, пропусков не
выдают, / В домашний возвращаются уют... / Я все забыл. В окне еще
светло, / И накрест не заклеено стекло». То же — в стихотворении о
творчестве: «Откуда наша власть? Откуда / Все тот же камень на пути? /
Иль новый Бог, творящий чудо, / Не может сам себя спасти?» («Камень на
пути»). Постоянно обращаясь к прошлому, верша «суд памяти», поэт не
принимает ограниченной возможности слова и личного поступка: он
претендует на абсолютную духовную власть («Слово — только оболочка, /
Пленка жребиев людских»), и в этом единстве с вековечным опытом поэт
всемогущ. Но он и уязвим: «На тебя любая строчка / Точит нож в стихах
твоих».
При таком максимализме понятно постоянное обращение Тарковского к
цельному образу мироздания, хотя было бы ошибкой считать его поэтом
натурфилософского склада типа Н. Заболоцкого. Стихия природы и стихия
слова для него почти тождественны: жажда жизни, пробивающая омертвевшую
кору, — проявление той же силы, что дарует поэтам «и в могилах звучащую
речь».
Однако искусство остается главенствующим в мире Тарковского, и даже
одно из самых «натурфилософских» его стихотворений — «Посередине мира»,
с инфузориями и мириадами звезд, возвращает нас к истории, к словесности
(«Я Нестор, летописец мезозоя, / Времен грядущих я Иеремия...»). При
всей тяге к земле, к ее первобытной очистительной мощи Тарковский не
растворяется в просторах и глубинах природы. Поэт читает «звездный
каталог», всматриваясь в «архитектуру ночи», провозглашает самым ценным
«корневую подземную часть», утверждает, что «всего дороже в мире /
Звезды, птицы и трава». Но в общем контексте ясно, что слово все-таки
ему еще дороже, все-таки «рифмы влажное биенье» не уступает природному
величию. «Державу природы / Я должен рассечь / На песню и воды, / На
сушу и речь. // И, хлеба земного / Отведав, пройти / В свечении слова /
К началу пути» («И я ниоткуда...»). Поэт именно «рассекает» природу,
утверждая то преобразующее начало в человеке, что возвышает его над
судьбой.
Описания Тарковского, как правило, подвижны, угол зрения постоянно
меняется, даже в неторопливых стихах антологического характера.
Коротенькую «Охоту», напр. (написанную, кстати, после ранения), он
открывает, глядя на мир глазами затравленного оленя («Охота кончается. /
Меня затравили. / Борзая висит у меня на бедре...»), но сразу же
возникает иное «я» — самого автора, пристально вглядывающегося со
стороны («Вижу я тусклое око с какой-то налипшей травинкой...»), а
завершает сцену емкая фраза — то ли бесстрастная констатация, то ли
вспышка меркнущего сознания («Ноги свяжут и шест проденут, вскинут на
плечи...»). И размер вибрирует от строгого гекзаметра до верлибра. А в
неожиданных, но точных уподоблениях Тарковского слово как будто
рождается из жеста, из самого предмета. Плеск ручьев оказывается похожим
«на объяснение в любви глухонемых», на страницах ненаписанных книг
оживает круглый язык круглого яблока, и поэт без страха смотрит вперед,
где ждет его рифма, подобная плахе. Подчеркивая родство своей
художественной манеры с методом Ван-Гога, Тарковский определил ее как
«грубость ангела».
Поэзия Тарковского занимает в русской поэзии своеобразное место.
Тарковский, ориентируясь на высокие образцы
М. Цветаевой, А. Ахматовой,
сумел донести до нас в условиях жесткого эстетического диктата традиции
Серебряного века в целом, придав им неповторимое индивидуальное
преломление.
Г. Филиппов
Использованы материалы сайта Большая энциклопедия русского народа -
http://www.rusinst.ru
Далее читайте:
Наталья САВЕЛЬЕВА. Марина
Цветаева и Арсений Тарковский.
Сочинения:
Собр. соч.: В 3 т. М., 1991—93;
Избранное. М., 1982;
Стихи разных
лет. М., 1983;
Звезды над Арагацем. Ереван, 1989;
Благословенный свет.
СПб., 1993.
|
