Собинов Леонид Витальевич

1872 - 1934

БИОГРАФИЧЕСКИЙ УКАЗАТЕЛЬ

XPOHOC

ВВЕДЕНИЕ В ПРОЕКТ

ФОРУМ ХРОНОСА

НОВОСТИ ХРОНОСА

БИБЛИОТЕКА ХРОНОСА

ИСТОРИЧЕСКИЕ ИСТОЧНИКИ

БИОГРАФИЧЕСКИЙ УКАЗАТЕЛЬ

ПРЕДМЕТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ

ГЕНЕАЛОГИЧЕСКИЕ ТАБЛИЦЫ

СТРАНЫ И ГОСУДАРСТВА

ЭТНОНИМЫ

РЕЛИГИИ МИРА

СТАТЬИ НА ИСТОРИЧЕСКИЕ ТЕМЫ

МЕТОДИКА ПРЕПОДАВАНИЯ

КАРТА САЙТА

АВТОРЫ ХРОНОСА

Родственные проекты:

РУМЯНЦЕВСКИЙ МУЗЕЙ

ДОКУМЕНТЫ XX ВЕКА

ИСТОРИЧЕСКАЯ ГЕОГРАФИЯ

ПРАВИТЕЛИ МИРА

ВОЙНА 1812 ГОДА

ПЕРВАЯ МИРОВАЯ

СЛАВЯНСТВО

ЭТНОЦИКЛОПЕДИЯ

АПСУАРА

РУССКОЕ ПОЛЕ

Леонид Витальевич Собинов

Поплавский Г.В.

В Петрограде 1917 года

«Да здравствует красный Петроград!»

Сразу же после Февральской революции императорские театры стали государственными. В соответствии с приказом Временного комитета Государственной думы за подписью председателя Думы Родзянко членам дирекции этих театров было предписано исполнять все распоряжения комиссара Временного комитета Думы октябриста Н. Н. Львова.

В февральские дни и в последующий период в Петрограде чрезвычайно распространенными стали наряду с демонстрациями и уличными шествиями митинги и концерты-митинги, где выступления артистов чередовались с выступлениями ораторов самых различных политических группировок. На улицах и площадях Петрограда выступали Г. В. Плеханов, В. Н. Фигнер, «бабушка русской революции» Е. К. Брешко-Брешковская, министры Временного правительства, большевистские ораторы В. В. Воровский, В. Володарский, А. В. Луначарский, Н. А. Семашко. Большевики разоблачали сторонников «войны до победного конца», вскрывали империалистический, захватнический характер войны, разъясняли свою программу, призывали к конфискации помещичьих земель.

Один из таких дней в Петрограде запомнился известной русской писательнице, другу Чехова Т. Л. Щепки-

[218]

ной-Куперник. Ей довелось стать свидетельницей необычной картины.

...По середине Невского проспекта шел Собинов. На нем была военная форма, которую он носил как офицер запаса, а грудь украшал красный бант. Собинов шагал, высоко подняв голову, и пел:

Отречемся от старого мира,

Отряхнем его прах с наших ног!

Нам не надо златого кумира,

Ненавистен нам царский чертог...

За Собиновым, чеканя шаг в такт песне, шли студенты, рабочие, много молодежи. Они несли цветы, красные флаги. Как только певец заканчивал куплет, идущие за ним люди молодыми голосами подхватывали припев:

Вставай, поднимайся, рабочий народ!

Иди на врага, люд голодный...

«Люди, столпившиеся на тротуарах, узнавали певца. Некоторые кричали: «Собинову браво!»

Артист пел «Рабочую Марсельезу» увлеченно. Ее слова, ее напряженный ритм, революционный дух отвечали его настроению, его взглядам. И может быть, именно в эти минуты в рядах рабочей демонстрации он почувствовал себя принадлежащим революции, этим людям, для которых он пел не по заказу, не по службе, не за деньги, а потому, что не мог не петь, не мог не радоваться вместе с ними...

Отстаивая свои права в борьбе с предпринимателями и с чиновниками Временного правительства, актеры бывших императорских театров также начинают выступать с политическими требованиями. Одним из первых было требование предоставить театрам автономию, под которой подразумевалось главным образом самоуправление и самостоятельное определение репертуарной политики.

[219]

5 марта 1917 года на общем собрании Мариинского театра, где присутствовал комиссар бывших императорских театров Н. Н. Львов, выступил один из ведущих солистов, баритон П. 3. Андреев, и заявил, что «артисты ждут от Временного правительства самой широкой автономии в театральном деле».

6 марта 1917 года в Москве в соответствии с пожеланиями депутатов московских театров уполномоченным комиссаром Большого и Малого театров, а также Театрального училища был назначен А. И. Южин. Однако уже 9 марта на собрании Большого и Малого театров произошло разделение управления: управляющим Большим театром и одновременно товарищем уполномоченного по управлению государственными московскими театрами был избран Собинов.

13 марта в Москве в праздничной обстановке состоялось открытие государственных театров. На торжественном спектакле выступил приехавший специально из Петрограда Собинов. Он сказал: «Искусство порою вдохновляло борцов идеи и дарило им крылья! То же искусство, когда утихнет буря, заставившая дрогнуть весь мир, прославит и воспоет народных героев. В их бессмертном подвиге оно почерпнет яркое вдохновение и бесконечные силы. И тогда два лучших дара человеческого духа — искусство и свобода — сольются в единый могучий поток!»

Весь сбор от спектакля поступил в фонд Московского Совета рабочих и солдатских депутатов.

21 марта 1917 года был создан профессиональный союз сценических деятелей, который вновь потребовал предоставить государственным театрам автономию. В подготовке этого решения союза принимали участие — В. И. Немирович-Данченко, В. Э. Мейерхольд, Л. В. Собинов, А. И. Южин, В. Н. Давыдов и другие. Первым комиссаром Большого театра по единодушному желанию всей труппы был назначен Собинов.

[220]

Однако сложившееся в Москве и Петрограде двоевластие Временного правительства и Советов рабочих и солдатских депутатов помешало демократизации управления театрами. Временное правительство не поддержало начинания театров по самоуправлению и уже в апреле решило упразднить автономию. Это было воспринято как грубое посягательство на завоевание революции.

Лето 1917 года Собинов проводил под Петроградом, в Сестрорецке. Оно было тревожным. С фронтов империалистической войны приходили тяжелые вести. Провал наступления русских войск в районе Тернополя, в результате которого было убито и ранено около 150 тысяч человек, ускорил начало политического кризиса. Входившие в коалиционное Временное правительство кадеты подали в отставку, надеясь, что таким образом они добьются у правительства запрещения партии большевиков. 3 июля рабочие и солдаты стихийно вышли на улицы с требованиями установить единовластие Советов.

Однако эсеро-меньшевистские лидеры Петроградского Совета отвергли требования демонстрантов и поддержали действия буржуазного правительства, направленные на разгром демонстрации. 4 июля юнкера и казаки расстреляли демонстрантов в районе Садовой улицы, Литейного проспекта и Сенной площади. Разгрому подверглись редакция «Правды» и типография «Труд». Начались аресты большевиков. Двоевластие Советов и Временного правительства окончилось, ибо эсеро-меньшевистские Советы по существу превратились в придаток буржуазной власти.

Собинов внимательно следил за разворачивающимися политическими событиями. 12 августа в Москве, в Большом театре, было созвано так называемое Государственное совещание, к открытию которого контрреволюция намечала разогнать Временное правительство, Советы, все демократические организации и объявить дикта-

[221]

тором генерала Корнилова. Однако благодаря активным мерам, принятым большевиками, эти планы контрреволюции были сорваны.

Будучи делегированным на Государственное совещание, Собинов прослушал пышные речи представителей различных партий о «великом будущем России», о реформах, достойных эпохи Петра I, об учредительном собрании, о «войне до победного конца». Увидев и услышав Керенского, Собинов отнесся к нему весьма скептически и зло высмеял главу правительства в эпиграмме 19 августа 1917 года:

На совещанье имя славное Петра

Бросали партии, как мячик: дружка в дружку.

В России и теперь достаточно добра.

Зачем же во главе поставили Петрушку?!

После окончания совещания Собинов возвратился в Петроград, где с октября начинались его гастроли в Народном доме. Здесь он стал свидетелем Великой Октябрьской социалистической революции. Его первая реакция — одобрение свержения Временного правительства.

«Как бы ни относиться к восстанию большевиков и чем бы оно ни кончилось,— писал Собинов из Петрограда своему секретарю и другу Е. К. Евстафьевой на следующий же день после провозглашения Советской власти 27 октября (9 ноября),— приходится одно сказать, что Временное правительство кончило свою жизнь так же, как и монархия: потрясли дерево — и яблоко свалилось».

Октябрьская революция поставила вопрос о политическом самоопределении перед каждым работником театра. В большинстве своем далекая от политики театрально-музыкальная интеллигенция Петрограда растерялась. О взглядах большевиков на искусство, об их отношении к театру интеллигенция еще не имела сколько-

[222]

нибудь определенного представления. Некоторым казалось, что большевики отрицали и искусство, и театр. В этих условиях многие впали в апатию. Упаднические настроения, отказ от деятельности активно подогревали как малосведущие' в политике люди, так и те, для кого новая власть была неприемлема и кто из ненависти к пролетариату готов был сокрушать все старое. Александрийский театр «не принял» большевиков. В Мариинском театре образовались две группировки: одна была за саботаж распоряжений новой власти, другая, во главе с А. И. Зилоти, за «спектакли без комиссаров».

В это время растерянности и шатаний Собинов старался терпеливо и вдумчиво осмыслить происходившие события, первые декреты Советской власти, и это помогло ему сделать решительный выбор: он принял новую власть и стал работать для нее. Он понимал, что служение революции — это служение народу. Весь декабрь артист пел в Народном доме.

И действительно, революция всегда обращалась к искусству, и в частности к театру, как сильнейшему идеологическому оружию. Отношение русской пролетарской революции к театру очень ярко и образно определил А. В. Луначарский: «Революция сказала театру: „Театр, ты мне нужен. Ты мне нужен не для того, чтобы после многих трудов и боев, я, революция, могла отдохнуть на удобных креслах в красивом зале и развлечься спектаклем. Ты мне нужен не для того, чтобы я просто могла свежо посмеяться и «отвести душу». Ты мне нужен как помощник, как прожектор, как советник. Я на твоей сцене хочу видеть моих друзей и врагов... Я хочу видеть их воочию. Я хочу твоими методами также и изучить их”».

Советское правительство понимало, что руководство художественной культурой — в том числе и театром — дело чрезвычайно важное и требует учета постоянно меняющейся обстановки, большого такта и прежде всего

[223]

пристального внимания к тем переменам, которые происходят в сознании художественной интеллигенции. Партия большевиков считала, что переход художественной интеллигенции на сторону революции — одна из важных задач.

9 (22) ноября 1917 года В. И. Ленин подписал декрет ВЦИК и Совнаркома об учреждении Государственной комиссии по просвещению — Наркомпроса, при ней был создан отдел искусств, который стал руководить театрами.

Вскоре театры начали давать бесплатные спектакли, и артисты стали выступать перед рабочими и солдатами.

Значительным событием первых революционных месяцев стал концерт, который дали Собинов и Шаляпин в Морском собрании Кронштадта перед революционными моряками Балтики. В заключение концерта под восторженные аплодисменты собравшихся артисты пели дуэтом русские народные песни. К сожалению, точной даты этого концерта установить не удалось, он состоялся в декабре 1917-го — первых числах января 1918 года.

Первую половину 1918 года Собинов пел в Большом театре, а после окончания театрального сезона возвратился в Петроград. Лето он вместе с семьей проводил в Сестрорецке, где с пианистом М. М. Златиным вновь готовил партию Германа к предстоящим осенью гастролям в Театре музыкальной драмы.

Весной 1918 года Собинов получил предложение на гастрольную поездку по Украине. Однако даже в августе артист, занятый творческой работой, несмотря на тяжелые условия жизни и начинающийся голод, не собирался уезжать из Петрограда. Он подписал контракт с Театром музыкальной драмы на участие в спектаклях «Евгений Онегин», «Снегурочка», «Пиковая дама». В августе Собинов писал Е. К. Евстафьевой: «Как видишь по моим планам, что вряд ли мое путешествие на юг осу-

[224]

ществимо. Для этого осталось слишком мало времени... Я, во всяком случае, живу неплохо, вполне спокойно, а главное, и плодотворно. Надо быть идиотом, чтобы все это бросить и уехать куда-то...»

20 сентября спектаклем «Евгений Онегин» начались выступления Собинова в Театре музыкальной драмы, открытом в 1912 году и провозгласившем своей художественной программой стремление к органическому единству музыкального и сценического действия, к воплощению на оперной сцене принципов драматического театра.

Собинов с большим вниманием следил за жизнью Театра музыкальной драмы, горячо поддержав когда-то саму идею создания нового театра. Художественные задачи, поставленные руководителем этого театра И. М. Лапицким, в прошлом актером МХТ, нашли живой отклик певца, на протяжении всей своей жизни стремившегося к художественному синтезу сценического образа и музыки. Собинову импонировала и демократическая атмосфера взаимного уважения, царившая в театре, и добросовестное до самозабвения отношение к делу всего коллектива, доступность театра всем слоям населения, прежде всего средней интеллигенции и учащейся молодежи.

Посещая спектакли Театра музыкальной драмы, беседуя с И. М. Лапицким, М. А. Бихтером — превосходным музыкантом, музыкальным руководителем театра, солистами, Собинов и сам решил выступить на его сцене. Поддерживая сложившуюся в коллективе традицию, знаменитый артист согласился выступать без персональных анонсов, ибо по установившемуся в новом театре порядку афиша с составом исполнителей вывешивалась лишь в день спектакля. Собинов принял и ряд мизансцен, которые он исправно выполнял в ходе репетиций.

Однако с некоторыми взглядами Лапицкого на оперный спектакль артист категорически не мог согласиться.

[225]

Перенося на оперную сцену принципы драматического театра, Лапицкий считал, что его метод — наиболее эффективное средство в борьбе с оперной рутиной. Он верил, что, насыщая спектакль бытовыми деталями, «фотографируя» жизнь, он внушит зрителям ощущение правдоподобия происходящего. Это приводило к натуралистическим подробностям и нелепостям, бытовизму. Так, например, в сцене дуэли Онегина и Ленского Лапицкий одобрил выдумку художника нанести слой мела на подошвы, отпечатки которых должны были означать приставший к ним снег.

«Евгений Онегин» (один из лучших спектаклей ТМД) и «Снегурочка» с участием Собинова прошли блестяще и стали крупным событием. Успех определен был гармоничным единством искусства певца-актера и всего музыкально-постановочного решения. В рецензиях подчеркивалось, что Собинов пел и играл в соответствии с принятой в театре трактовкой. «Этим самым,— писал рецензент,— он одержал величайшую победу над актерским самолюбием во имя культурного отношения к театру... Собинов победил не только себя, но победил и театр, доказав всем и каждому, что яркая индивидуальность только выигрывает, когда она обрамлена соответствующим образом, когда она слита с общим художественным замыслом постановки. Собинов не утратил ни йоты своего очарования, напротив, его «Ленский стал еще убедительнее и ярче и еще ближе (если только возможно быть ближе) к идеалу художественного воплощения».

В этом же сезоне была достигнута и договоренность о выступлении Собинова в горячо любимой им «Пиковой даме». При обсуждении экспозиции спектакля Лапицкий высказал ряд своих требований к трактовке образа Германа и к внешнему рисунку роли. В частности, он настаивал на необходимости исполнения сцены в казарме спиной к зрителю. По замыслу Лапицкого, при-

[226]

зрак Графини должен был появиться в простенке казармы, в середине сцены, как бы вырастая из-под земли. Таким образом, именно Графиня становилась центром этой картины, отвлекая внимание зрителей от Германа. Собинов был не согласен с этой концепцией, считая, что музыка этой картины делает центральным образ Германа. В этой сцене, в чем-то напоминавшей сцену галлюцинаций Бориса Годунова, Собинов намеревался показать всю гамму душевных страданий Германа, вызвавших в его болезненном воображении образ Графини, а потому придавал огромное значение и его репликам, и мимике, и пластике движений.

Продолжению работы над образом Германа помешал внезапный отъезд Собинова. Осенью 1918 года положение в Петрограде резко изменилось. Белогвардейская армия под командованием Юденича начала наступление на Петроград. Возникли трудности с продовольственным снабжением. Многие спешили выехать из Петрограда. Театры находились под угрозой закрытия. На заседании совета Мариинского театра Коутс сообщил, что полных сборов нет ни в одном театре.

В этих условиях Собинов решил отсрочить контракт с ТМД и воспользоваться ранее полученным предложением на гастрольную поездку по Украине. К этому решению артиста побудили и семейные обстоятельства. После неудачных родов Нина Ивановна нуждалась в лечении и усиленном питании, которого так не хватало в Петрограде.

Спев в театре всего три спектакля, Собинов 27 сентября 1918 года уехал с семьей из Петрограда, намереваясь возобновить выступления в ТМД с 1 декабря. Однако к намеченному сроку артист не вернулся. Начавшаяся гражданская война надолго отрезала Собинова от Москвы и Петрограда.

Это породило множество самых разнообразных и противоречивых слухов о судьбе Собинова. Говорили

[227]

даже о его смерти. Так, 10 апреля 1919 года в эстонской газете «Ревельское слово» появилось сообщение о смерти артиста. Живший в Эстонии поэт Игорь Северянин откликнулся на это известие стихотворением, опубликованным уже в 1920 году в «Последних известиях» под заглавием «На смерть Собинова» *.

Я две весны, две осени, два лета

И три зимы без музыки живу...

Ах, наяву давали ль «Риголетто»

И Собинов певал ли наяву?

Как будто сон: оркестр и капельмейстер,

Партер, духи, шелка, меха, лорнет.

Склонялся ли к Миньоне нежно Мейстер?

Ах, наяву склонялся или нет?

И для чего приходит дон Пасквале,

Как наяву когда-то, ныне в бред?..

Вернется ль жизнь когда-нибудь? Едва ли...

Как странно молвить: Собинов — скелет...

Узнав о смерти Вертера, весною

В закатный час я шел, тоской гоним,

И соловей, запевший над рекою,

Мне показался жалким перед ним!

О, как тонка особенность оттенка

В неповторимом горле у того,

Кем тронута была демимонденка,

И соловей смолчал от чар его...

Слух о смерти певца был ложным, но в эти годы ему довелось изведать много мытарств и житейских невзгод.

Позднее Собинов признавался, что жизнь на юге явилась для него своего рода школой политического воспитания.

В ту пору судьба последний раз свела его с Н. Н. Фигнером, который преподавал пение в Киеве. 26 декабря

_____

* Впоследствии эти стихи Северянин назвал «К слухам о смерти Собинова».

[228]

1918 года выдающийся русский артист Николай Николаевич Фигнер скончался от сердечного приступа. Не сбылась его мечта быть похороненным в Петербурге, вблизи могилы горячо им любимого П. И. Чайковского. Сообщение с Петроградом было прервано, и даже родные не могли приехать проститься с покойным. Собинов принял деятельное участие в увековечении памяти старого товарища. На могиле Фигнера в Киеве стоит памятник, на котором выгравированы слова: «Силой слова, облеченного в красоту звука, ты умел трогать человеческую душу и будить в ней лучшие благородные чувства...» Автор этого посвящения — Л. В. Собинов.

После установления Советской власти в Киеве Собинов вел активную творческую и общественную работу. Он был назначен директором Государственного оперного театра в Киеве, а затем председателем коллегии Всеукраинского музыкального комитета Комиссариата народного просвещения.

Когда Киев вновь оказался под угрозой захвата белыми, артист выехал на юг.

В июле 1920 года в Балаклаве, на даче Кугелей, у Собиновых родилась дочь Светлана. Артист редко бывал с семьей, так как, будучи вынужденным зарабатывать на жизнь, вел интенсивную концертную деятельность. Однако с каждым месяцем интерес к выступлениям артиста падал: обстановка была сложная, людям было не до театра.

В это время Собинову пришлось пережить личную трагедию. Начавшаяся гражданская война разлучила его с сыновьями. Оба они оказались на территории, занятой белыми. Старший, Борис, отправившийся летом 1918 года с матерью на отдых в Крым, в период паники, охватившей Севастополь перед вступлением Красной Армии, выехал за границу. Младший, двадцатилетний Юрий, поступивший в 1915 году в юнкерское училище, оказался в белой армии.

[229]

Собинов особенно беспокоился о Юрии. Это был талантливый юноша, любимец отца, очень похожий на него внешне и унаследовавший склонность к искусству: он писал стихи, рисовал, пел, сочинял музыку, мечтал стать композитором. Но судьба распорядилась иначе. 7 октября 1920 года в Мелитополе Юрий, получивший ранение, скончался от начавшегося заражения крови.

Уже после освобождения Крыма Собинов писал в Москву Е. К. Евстафьевой: «Всю прошлую зиму я провел в Ялте в довольно плачевных условиях, когда успел оценить всю величину человеческого хамства, проявившегося ко мне, когда я сидел без денег и без дела. Я не говорю уже о властях. Единственно, чье внимание я заслужил,— это врангелевской и деникинской контрразведки. Тянули меня в Болгарию... заправилы Софийского театра, но я решил из России ни в каком случае не уезжать».

После освобождения Крыма Красной Армией Собинов назначается заведующим подотделом искусств Севастопольского отдела народного образования, в ведении которого находилась вся музыкальная, театральная и культурно-просветительская работа в Крыму. Кроме того, он также работал в культпросвете Крымского политуправления морских сил. Все приходилось начинать с самого начала, и знаменитый, известный всей Европе артист вникал во все тонкости организации культурной жизни Крыма, на деле подтверждая характеристику В. Р. Менжинского: «Человек он наш, советский...»

Соратник Ф. Э. Дзержинского, начальник Особого отдела ВЧК В. Р. Менжинский знал Собинова еще в период своей нелегальной большевистской работы в Ярославле и, по свидетельству начальника Особого отдела ВЧК на побережье Черного и Азовского морей Ф. Т. Фомина, направляя последнего в 1920 году на работу в Крым, лично просил его оказать Собинову внимание и помощь. «В Крыму он очутился случайно,— сказал тог-

[230]

да Менжинский.— Власти Врангеля хотели из Крыма увезти Собинова за границу, но он всякими путями от этой поездки избавлялся, лишь бы вернуться в Советскую Россию и служить советскому народу».

Собинов был избран членом Севастопольского ревкома. Артист вел большую концертную, культурно-шефскую и общественную работу, в частности под руководством Д. И. Ульянова принимал активное участие в работе комиссии по борьбе с детской беспризорностью.

25 апреля 1921 года по вызову А. В. Луначарского Собинов прибыл в Москву, а уже в мае был назначен директором Большого театра. «...Я с величайшим удовольствием вспоминаю его работу,— писал впоследствии А. В. Луначарский.— Если я не считаю ошибкой... уход его с поста директора, то только потому, что мы взамен приобрели необыкновенного артиста. Нельзя в самом деле не радоваться этому совершенно исключительному явлению».

Начинается период интенсивных выступлений Собинова, которые проходят с огромным успехом. Значительно расширилась концертная деятельность Собинова. Артист совершал большие концертные поездки по стране.

В июне 1921 года Собинов после долгого перерыва приехал в Петроград и остановился в своей квартире на Сергиевской улице. Кажется, все осталось как прежде: и таинственный сумрак белых ночей, и величественная панорама Невы, и давно полюбившаяся Стрелка Васильевского острова. Однако Петроград много пережил за эти годы: голод, холод, разруху, эпидемию тифа, угрозу вторжения Юденича... Но все это было уже позади. Новая жизнь бурлила на улицах и площадях города. Изменились ее содержание, ее ритм. Она была насыщена каким-то свежим дыханием, бодростью, энтузиазмом. Словно помолодел красный Петроград.

В большом зале Петроградской консерватории, как и прежде возглавляемой А. К. Глазуновым, Собинов дал

[231]

цикл сольных концертов. Радостной была встреча старых друзей — певца и композитора, директора Большого театра и директора Консерватории. По-прежнему вдохновенно и ярко звучит голос артиста. И по-прежнему петроградская аудитория бурно приветствует любимого певца. Как и в былые годы выступлений Собинова, сцена заставлена корзинами ярких цветов. Но среди слушателей много и новых лиц — знаменитого артиста внимательно слушают молодые студенты Консерватории, среди которых дети рабочих, крестьян, недавние бойцы Красной Армии — молодая поросль советского искусства, его будущее.

В своих концертах Собинов познакомил петроградских слушателей с новым для них певцом — солистом Большого театра Сергеем Ивановичем Мигаем. Леонид Витальевич очень симпатизировал Мигаю и на правах старшего товарища в течение многих лет опекал его, помогая советами и дружеским участием. Собинов вообще часто приглашал для участия в своих концертах совсем молодых исполнителей — певцов, скрипачей, пианистов, даже балетных артистов. Для молодежи одно участие в концерте Собинова означало уже артистическое признание и, конечно же, гарантировало успех.

Весной 1922 года исполнилось 25 лет сценической деятельности артиста. Чествование Собинова было приурочено к новой постановке оперы «Лоэнгрин» на сцене Большого театра, осуществленной В. А. Лосским в декорациях Ф. Ф. Федоровского 29 марта 1923 года. Юбилей выдающегося артиста превратился в праздник отечественной культуры. Советское правительство присвоило Собинову высшее в то время звание народного артиста Республики. Нарком просвещения А. В. Луначарский, выступая на юбилее, сказал, что «рабоче-крестьянское правительство было бы счастливо, если могло бы дать возможность широким массам трудящихся наслаждаться его [Собинова] сценическим творчеством».

[232]

Собинов воспринял эти слова как главную творческую задачу своей дальнейшей деятельности. «Да здравствует жизнь! Да здравствует труд!» — провозгласил артист в своей ответной речи, заверив, что весь остаток сил посвятит народу, удостоившему его чести носить почетное звание народного артиста.

В адрес юбиляра поступили сотни приветственных адресов и писем со всех концов страны. Особенно растроган был Леонид Витальевич поздравлением своих друзей и самых строгих судей — хористов бывшего Мариинского театра, которые писали:

«Дорогой Леонид Витальевич!

Мы, артисты хора бывшего Мариинского театра, ни минуты не сомневаемся, что сегодня, в день Вашего двадцатипятилетнего юбилея, вся музыкальная Россия приветствует Вас и стремится передать Вам свои восторги, полученные от Вашего творчества. Вы много услышите приветствий и поздравлений на сцене, которые и мы Вам посылаем в адресе, но это не все, нас с Вами связала не только сцена, но исключительное человеческое отношение, редкое в наше время, которым Вы нас согревали. Еще раз примите от нас самые горячие поздравления и пожелания счастья и долгих лет здоровья. Мы глубоко уверены, что Вы вспомните преданный Вам хор бывшего Мариинского театра и подарите нас счастливым днем своего присутствия среди нас».

Такой день наступил 12 мая 1923 года, когда спектаклем «Лоэнгрин» 25-летие сценической деятельности Собинова отпраздновал и музыкальный Петроград.

В спектакле в главных партиях выступали: Л. В. Собинов (Лоэнгрин), А. И. Кернер (Эльза), А. В. Смирнов (Тельрамунд), Н. А. Молчанов (Генрих), Н. М. Калинина (Ортруда). Дирижировал оперой Д. И. Похитонов, который слышал Собинова еще в 1901 году и которому Леонид Витальевич очень симпатизировал.

Потом состоялось чествование артиста. Под заключи-

[233]

тельный хор оперы К. Глюка «Орфей и Эвридика» два амура вывели Собинова в костюме Лоэнгрина на сцену. Хор Мариинского театра исполнил «Славу». Затем начались приветствия и чтения адресов.

В приветственном адресе Петроградской консерватории А. К. Глазунов писал: «Славный юбиляр, глубокочтимый и дорогой Леонид Витальевич! Примите в день Вашего праздника самое искреннее приветствие от Петроградской государственной консерватории и от меня лично. Наша Консерватория, имевшая счастье числить в своем педагогическом составе великого Римского-Корсакова и ряд других выдающихся русских композиторов и выпустившая из своих стен несколько поколений продолжателей их художественных заветов, особенно ценит в Вашей деятельности ту замечательную черту, что в Вашем репертуаре как оперном, так и концертном первенствующее место всегда занимали и продолжают занимать произведения русской музыкальной школы. На ней создали Вы свою славу, оказав вместе с тем отечественному музыкальному искусству высокие услуги. Будучи великим артистом, Вы всегда проявляли внимание и отзывчивость к судьбе русских музыкантов, и я никогда не забуду Вашего бескорыстного участия в концерте, устроенном Консерваторией в пользу учащихся, где Вы впервые исполнили «Свадьбу» Даргомыжского в моей инструментовке. Все мы, профессора Консерватории, желаем Вам здравствовать на долгие годы и столь же блестяще продолжать служение во славу родного искусства».

Были прочитаны и многие другие адреса, после чего выступил Собинов, закончивший свою речь здравицей: «Да здравствует красный Петроград!»

Чествование артиста завершилось в узком кругу в доме на Васильевском острове (13-я линия, 10), где жила семья адмирала Военно-морской академии Л. Г. Гончарова, сослуживца артиста по Севастополю.

[234]

В свой приезд в Петроград в 1923 году Собинов впервые остановился в гостинице «Европейская», на улице Лассаля (так стала называться после революции бывшая Михайловская улица; современный адрес — улица Бродского, 1/7).

Гостиница понравилась Собинову. Позже, приезжая в Ленинград, артист часто останавливался именно в «Европейской».

В 1923 году Собинов впервые после долгого перерыва, вызванного империалистической и гражданской войнами, выезжает за границу — в Латвию и Германию. В течение декабря 1923-го и января 1924 года он выступает С концертами в Риге, участвует в спектаклях Латвийской оперы «Евгений Онегин» и «Лоэнгрин», дает два сольных концерта в Берлине. Кроме чисто творческого интереса Собинова влечет в Берлин судьба его старшего сына Бориса, который, выехав из Севастополя, оказался в Берлине, где поступил в Высшую школу музыки. Все это очень волновало Собинова и явилось одной из причин того, что почти каждая зарубежная поездка артиста проходила непременно через Берлин. В концертах за рубежом артисту преимущественно аккомпанировал его сын, который сам сочинял и впоследствии занимал должность профессора.

О совместных выступлениях с отцом Борис Леонидович вспоминал: «Никаких уступок дурному вкусу в смысле передержек фермат, антихудожественных динамических оттенков для того, чтобы блеснуть голосом, как таковым, псевдо-чувствования он просто не допускал. С более ритмичным, академически точным певцом, чем отец, мне больше никогда в жизни не пришлось иметь дела» *.

Собинов постоянно встречался с сыном за границей, рассказывал ему в письмах об успехах строительства но-

_____

* Публикуется впервые. ЦГАЛИ, ф. 864, ед. хр. 1287.

[235]

вого общества на родине, об интенсивной культурной жизни страны, убеждал его вернуться в Россию, и, думается, эти встречи и беседы с отцом в конце концов повлияли на Бориса Леонидовича. Однако возвратился на родину он уже после смерти отца, в 1945 году. Подвергся, как эмигрант, необоснованным репрессиям, а в 1955 году был реабилитирован. Б. Л. Собинов скончался в 1957 году в Москве и похоронен вместе с отцом на Новодевичьем кладбище.

После майских гастролей 1924 года в Ленинградском государственном академическом театре оперы и балета (ГАТОБе) в операх «Евгений Онегин», «Травиата» и «Дубровский» Собинов с семьей вновь отдыхал в полюбившемся ему Сестрорецком Курорте. Адрес дачи, где проживал артист,— Оранжерейная улица, 80. 52-летний певец чувствовал усилившиеся симптомы сердечной недостаточности, которые появились у него в период жизни в Крыму. Здесь, в Сестрорецке, он проходил курс кардиологического лечения, во время которого возобновил знакомство с К. И. Чуковским, который, так же как и Собинов, лечился в Сестрорецком санатории. У Собинова и Чуковского в Петербурге было много общих знакомых. И артист, и писатель, встречаясь, много говорили о поэзии, об искусстве, о творчестве одинаково ими любимого Н. А. Некрасова.

«Как человек многосторонней культуры,— рассказывал Чуковский о Собинове,— он и в своих писательских попытках был мастером. Как-то, встретившись с ним на Сестрорецком Курорте, в электро-кабинете одного санатория, я почему-то завел разговор о Некрасове и о его дактилических рифмах, о которых выразился, что они гораздо труднее других.

— Труднее? — сказал Собинов.— Нисколько.

И в доказательство без малейшей натуги набросал следующий превосходный экспромт, весь построенный на дактилических рифмах:

[236]

В уголочке отгороженном

Лампой кварцевой палим,

Охлаждая жар мороженым,

Стройный, словно херувим,

Сам Корней рукою длинною

Мне с улыбкою невинною

Мило машет в знак приветствия,

Предлагая то же средствие.

Здесь же сестры милосердия

В электрической клети

В исцелении предсердия

Держат птичкой взаперти

И меня, раба блаженного:

Знать, и впрямь я много пенного,

И французского, и ренского,

Выпил в славу пола женского.

Форма этого экспромта безупречна, и я уверен, что со мной согласится любой профессиональный поэт. Со стороны техники она безупречна.

— Русский язык так богат, — сказал он тогда же, — что не только дактилические, но и гипердактилические рифмы не представляют для русского человека никаких затруднений. И в доказательство привел свой недавний экспромт:

Ждали от Собинова

Пенья соловьиного,

Услыхали Собинова —

Ничего особенного».

В феврале 1925 года музыкальная общественность Страны Советов, весь советский народ праздновали 100-летие со дня основания Большого театра — гордости русской национальной культуры. На торжественном заседании 1 февраля Собинову было поручено выступить с речью. Отметив значение Большого театра в развитии национальной культуры, Собинов подчеркнул социально-политическое значение театра в жизни до и после Октябрьской революции.

[237]

«...Мы особенно гордимся, — сказал Собинов, — близостью Большого театра к политической и государственной жизни страны... Й когда теперь в новой, освобожденной России мы показываем трудовому народу наше искусство, через сто лет после того, как наших старших братьев, связанных рабов, привели на толкучку и продали на вывоз в московский театр, мы гордимся, что отдаем теперь наше вдохновение и наш труд народу, которого мы сами кость от кости, плоть от плоти».

Февраль и март 1925 года Собинов провел в Ленинграде, выступая на сцене ГАТОБа в операх «Лоэнгрин», «Евгений Онегин», «Травиата», «Ромео и Джульетта», «Руслан и Людмила», «Демон», «Дубровский». Здесь артист вновь встретился со своим старым товарищем по сцене Иваном Васильевичем Ершовым, с которым пел в театрализованном концерте в свой первый приезд в Петербург. 10 марта 1925 года на сцене бывшего Мариинского театра состоялся спектакль, которым музыкальная общественность отметила 30-летие деятельности И. В. Ершова. Выдающемуся певцу-актеру было присвоено звание народного артиста республики. Накануне, 9 марта, в «Красной газете» была напечатана беседа с юбиляром, в которой он сообщал о своем решении оставить сцену.

Поздравляя Ершова с юбилеем, Собинов направил ему письмо:

«Дорогой товарищ и друг Ваня!

Вчера я прочел в вечерней «Красной газете» беседу с тобой, в которой ты объясняешь, почему хочешь покинуть оперную сцену. Позволь сегодня, в день твоего тридцатилетнего служения Мариинскому театру, высказать и мне свои соображения по этому поводу.

Я думаю, что своим ничем не оправдываемым уходом не только дашь дурной пример нам, твоим сверстникам, но и произведешь обескураживающее впечатление на поколения, идущие на сцену.

[238]

Карьера наша так хрупка, нашедших правильную дорогу так мало, что молодежи нужны образцы и уменья сохранить голос, несмотря на долгую работу, и высокого сценического искусства. Эти образцы должны служить стимулом. И не уходить надо со сцены, а держаться на ней возможно дольше по примеру великого Петрова.

Я надеюсь, что ты пересмотришь свое решение. А сейчас поздравляю тебя с праздником и крепко обнимаю.

Твой «Леонид Собинов».

Ершов, по-видимому, прислушался к дружескому совету товарища, пересмотрел свое намерение и еще в течение нескольких лет восхищал зрителей своим сценическим мастерством, являясь в то же время примером для молодежи.

К сожалению, огромное эстетическое и. воспитательное значение искусства корифеев оперной сцены не всегда понимали некоторые административные работники, стоявшие во главе музыкальных театров, и в том числе даже такие ответственные деятели, как И. М. Лапицкий и управляющий государственными театрами И. В. Экскузович. Последний, ссылаясь на возраст Собинова, пытался склонить его к отказу от выступлений в некоторых партиях и даже уменьшить творческую ставку артиста, с чем Собинов, разумеется, не мог согласиться.

По этим причинам вновь не состоялся запланированный дебют артиста в партии Германа в опере «Пиковая дама» и сорвалось его выступление в опере Глюка «Орфей», о чем он так мечтал. По этой же причине гастроли Собинова в Ленинграде в 1925 году стали его последними выступлениями на сцене бывшего Мариинского театра.

Лето 1925 года Собинов вновь проводил под Ленинградом, на этот раз в дачной местности под Лугой. Целебный воздух «северного Крыма», как иногда называют эти имеющие свой микроклимат места, был благо-

[239]

приятен не только для самого артиста, но и для его пятилетней дочери Светланы, здоровье которой в этот период было ослаблено.

Вместе с семьей артиста на даче проживал и постоянный концертмейстер Собинова, блестящий и тонкий музыкант Михаил Тимофеевич Дулов, которого в музыкальных кругах называли «королем русских аккомпаниаторов».

С Дуловым Собинов вновь проходил партию Германа. Собинов намеревался спеть ее в 1926 году на сцене Большого театра, затем в 1927 году на сцене Экспериментального театра (впоследствии филиал Большого театра), куда была перенесена постановка, но режиссура спектакля была поручена Лапицкому, с которым Собинов не счел возможным продолжать работу над образом Германа: различие взглядов на эстетику оперного спектакля было слишком велико.

В 1925 году базировавшаяся в Ленинграде Академия наук СССР праздновала свой 200-летний юбилей. По поручению президента Академии наук, академика А. П. Карпинского вице-президент, академик В. А. Стеклов обратился к Собинову с просьбой выступить в одном из торжественных спектаклей, посвященных юбилею Академии. Собинов принял приглашение.

В фондах Ленинградского театрального музея хранится письмо Собинова помощнику директора Петроградской академической оперы М. А. Дарскому, который вел переговоры с артистом: «Дорогой Макс Александрович! Спешу ответить в Вашем лице на письмо дирекции по поводу спектаклей 7-го и 9-го сентября, просьбу об участии в которых я получил и от вице-президента Академии наук.

К сожалению, в опере «Князь Игорь» я не пел более 20 лет и спеть Владимира не в состоянии, а на исполнение партии Баяна в спектакле 7-го сентября с удовольствием соглашаюсь.

[240]

Я очень прошу в личное мне одолжение уведомить о моем ответе и вице-президента Академии академика В. Стеклова, т. к. самому мне из Луги сделать это трудно.

Пока до свидания. Желаю всего лучшего.

Сердечно вам преданный Леонид Собинов 13 августа 1925 года г. Луга»*.

Спектакль «Руслан и Людмила» 7 сентября 1925 года стал знаменательным событием в художественной жизни Ленинграда. Собинов выступил в партии Баяна. Вместе с ним в опере были заняты лучшие исполнители: И. В. Ершов — Финн, П. 3. Андреев — Руслан, Р. Г. Горская — Людмила, П. М. Журавленке — Фарлаф, Г. В. Серебровский — Светозар, Н. М. Калинина — Ратмир, Е. А. Сабинина — Наина. Дирижировал оперой В. И. Сук. Голос Собинова в соединении с величественной красотой глинковской мелодии воскресил для очарованных слушателей свободолюбивый дух Киевской Руси, былинный характер древнего певца-сказителя. В белом, расшитом русским орнаментом одеянии, с седой окладистой бородой, Баян — Собинов, степенно и гордо восседавший за гуслями посреди свадебного пиршества, вызывал в воображении слушателей былинных певцов, воспетых в народных преданиях и запечатленных кистью Васнецова, Рериха, Билибина...

С огромным интересом Собинов следил за происходящими изменениями в жизни Советского Союза. Постепенно залечивались нанесенные гражданской войной раны, развертывалось строительство новых промышленных объектов, велась большая культурная работа в городе и деревне. Повсеместно ликвидировалась негра-

____

* Публикуется впервые с разрешения Ленинградского театрального музея.

[241]

мотность. Большое внимание молодое Советское государство уделяло развитию науки и искусства.

Собинов активно участвовал в культурной и общественной работе. В 1923 году он был избран депутатом Московского Совета рабочих и крестьянских депутатов. Как депутат Моссовета Собинов развернул большую художественную работу, став инициатором и организатором многих шефских выступлений и целевых концертов. Один из них — концерт 29 декабря 1924 года в Большом зале Ленинградской филармонии в пользу комиссии по улучшению жизни детей.

С середины 20-х годов Собинов часто совершает длительные поездки по стране, имеющие огромное художественное значение. В своих концертах артист пропагандирует лучшие образцы своего вокального творчества, приобщая к искусству тысячи слушателей.

Маршруты гастрольных поездок Собинова носят строго продуманный характер. Артист строит их так, чтобы познакомить со своим искусством самые широкие слои трудящихся, жителей национальных окраин, самых отдаленных районов Сибири и Дальнего Востока.

10-летие Великого Октября советский народ праздновал новыми трудовыми достижениями. Всюду проходили юбилейные собрания, демонстрации, народные гулянья. В эти волнующие праздничные дни и Собинов был захвачен всеобщим энтузиазмом. Всем сердцем ощущая свою причастность к юбилею Страны Советов, гордость за свой народ, артист сочинил стихи, посвященные знаменательной дате. Написанные в форме песни-марша, они проникнуты пафосом трудового энтузиазма, оптимизма, бодростью, каким-то солнечным, ярким мироощущением.

С 1927 года, приезжая в Ленинград, Собинов выступал в оперных спектаклях на сцене Народного дома, давал сольные концерты. К уже знакомым сценическим площадкам Большого зала Филармонии и Консервато-

[242]

рии прибавились новые — Дома культуры имени Капранова (Московский проспект, 97) и Летнего театра Сада отдыха на Невском проспекте, у Аничкова дворца.

О том, как принимали ленинградские слушатели Собинова, рассказал один из участников собиновских концертов народный артист РСФСР, профессор Пантелеймон Маркович Норцов:

«В 1928 году Леонид Витальевич пригласил меня, совсем молодого артиста Большого театра, выступить вместе с ним 28 января в Большом зале Ленинградской филармонии.

Для меня это было большой честью, путевкой в концертную жизнь, так как выступать в одном концерте с Собиновым — это уже означало многое. Леонид Витальевич сам подбирал мне репертуар, советуя включить произведения итальянских композиторов, которые, по его словам, традиционно пользовались успехом у ленинградцев. Когда мое выступление вызывало одобрение слушателей и я несколько раз бисировал, М. Т. Дулов обратился ко мне: «Может быть, вам хватит петь, ведь это все-таки концерт Собинова?» Мне никогда не забыть радостного блеска глаз Леонида Витальевича, который замахал на Дулова руками и весело сказал: «Вы слышите, хлопают! Пусть поет. Пантюша, идите, пойте».

Принимали меня ленинградские слушатели очень хорошо. Когда же вышел Собинов, то в зале разразился такой шквал, что описать его невозможно. Это была такая буря, проявление такой горячей любви, что нельзя было оставаться спокойным. Так трогательно могли встречать только одного Собинова. Все, что ни пел Леонид Витальевич, все было великолепно».

В конце 20-х годов Собинов передал свою квартиру на улице Чайковского Ленинградскому горсовету и, приезжая в Ленинград на гастроли, останавливался или в гостинице «Европейская», или у своих друзей Е. И. Тиме и Н. Н. Качалова (улица Восстания, 15).

[243]

У Е. И. Тиме и Н. Н. Качалова собирался круг друзей — Ю. М. Юрьев, В. Э. Мейерхольд, С. И. Мигай, молодые ленинградские певцы Н. К. Печковский, И. А. Нечаев, С. В. Балашов. Часто разгорались споры по вопросам искусства, причем самыми активными спорщиками, как вспоминала Е. И. Тиме, были Юрий Михайлович Юрьев и Собинов.

Собинов не имел склонности к профессиональной педагогической работе, считая, что обучение пению — процесс очень длительный, сложный, в большой степени зависящий от индивидуальности самого певца, но он никогда не уклонялся от того, чтобы поделиться своим мастерством, показать его на практике. Артиста отличала изумительная педагогическая интуиция, он высказывал безошибочные прогнозы и суждения, давал молодым певцам точные и мудрые советы. При этом он всегда искренне восхищался достоинствами того или иного певца. Так, проходя с молодым ленинградским тенором И. А. Нечаевым по его просьбе партию Эрнесто в «Дон Паскуале», Собинов восторгался тембром, музыкальностью, вокальным мастерством молодого артиста. Слушая другого ленинградского тенора — С. В. Балашова, знаменитый певец радостно удивлялся диапазону его голоса. Познакомившись со студентом Ленинградской консерватории Г. М. Нэлеппом, будущим замечательным советским певцом, народным артистом СССР, Собинов безошибочно угадал талант молодого певца и написал в дирекцию Ленинградского театра оперы и балета следующее рекомендательное письмо: «Нэлепп обладает, по моему мнению, исключительным по эмоциональности звука материалом красивой тембровой окраски и надлежащим чувством меры вокального, драматического акцента... Между тем в ГАТОБе тов. Нэлепп поет Ленского и изучает Кузнеца Вакулу в «Черевичках» — партии, чуждые ему по голосу и по темпераменту. Мало того: я убежден, что тов. Нэлепп есть наша лучшая вокальная

[244]

надежда... Из него, при надлежащей практике, может выработаться мировая оперная величина».

С большой симпатией относился Собинов к выдающемуся советскому певцу, тогда еще молодому Н. К. Печковскому, с которым он познакомился в студии Станиславского и перед его дебютом в роли Ленского предоставил ему свой знаменитый парик, жилет и туфли. Собинов по достоинству оценил созданный Печковским образ Германа, а когда молодой артист готовился к дебюту в роли Ромео, подарил ему один из своих костюмов.

В 1929 году Собинов выступал в Ленинграде в двух спектаклях Народного дома: 11 февраля — в опере «Дубровский», 18 февраля — в опере «Манон».

В обозрении «Опера Госнардома в Ленинграде» журнал «Красная панорама» в № 12 писал: «В ряду этих гастрольных спектаклей наиболее впечатляющими явились выступления народного артиста Л. В. Собинова. Достаточно услышать и увидеть Собинова в одной только партии Де Грие, преждевременно заброшенной у нас старой, но все еще прекрасной по музыке оперы «Манон» Массне, чтобы оценить всю мощь его дарования, бьющего жизненным ключом. Слушая Собинова — Де Грие, невольно вспоминаешь и оцениваешь ту длинную галерею образов и типов, которую он воплотил на своем долгом и ярком артистическом пути. Равных ему по культуре, яркости и убедительности мало знает мировая оперная сцена. Это живая художественная школа, из которой многое должно черпать для себя наше молодое артистическое поколение.

Было бы, конечно, неестественно требовать от артиста юношеской свежести голоса: противостоять влиянию времени природа певцов почти бессильна. Но и поныне отдельные моменты звучания голоса артиста, манера подачи звука, выразительность дикции, общее мастерство, да и весь в целом облик Собинова могут служить пред-

[245]

метом самого искреннего восхищения. В «Манон» он дал глубоко волнующие, просто захватывающие эпизоды актерского искусства и пения».

С большим успехом прошли гастроли Собинова в начале 30-х годов в Париже, Берлине, Хельсинки.

За границей артист интересовался не только музыкой и искусством. Находясь непосредственно в странах, во многом определявших международную политику, в обстановке напряженной дипломатической борьбы, в которой уже ощущалась нависшая над Европой опасность, Собинов не мог не ощущать возросший международный авторитет молодой Советской республики, и в искреннем порыве его «поэтической лиры» звучало грозное предупреждение агрессорам:

С расчетом ли, с судьбою будьте осторожны,

Не верьте первому и бойтеся второй,

А острый меч войны скорей вложите в ножны:

Бывает всякое в конце войны порой.

1932 год — последний год выступлений Собинова в Ленинграде.

К этому периоду относится знакомство Собинова с новым директором Ленинградской консерватории А. И. Машировым-Самобытником. Алексей Иванович был человеком интереснейшей судьбы. Большевик, один из зачинателей пролетарской поэзии и руководителей Пролеткульта, театральный критик, председатель Ленинградского областного союза работников искусств (Облрабиса), он и на посту директора Консерватории проявил себя энергичным, творчески устремленным руководителем, осуществившим ряд важных мероприятий, в числе которых — создание рабфака и школы одаренных детей при Консерватории.

И Собинов, и Маширов с большой симпатией относи-

[246]

лись друг к другу. Их роднили близость характеров, огромная любовь к искусству. По приглашению Маширова Собинов выступил 19 и 22 апреля в двух спектаклях «Евгения Онегина» на сцене Оперной студии Консерватории.

18 марта 1934 года Собинов был назначен заместителем директора по художественной части Оперного театра имени К. С. Станиславского. Оба выдающихся деятеля советского искусства — и Собинов, и Станиславский — были довольны этим назначением, открывавшим пути самого тесного сотрудничества великого реформатора сцены и великого певца-артиста. Собинов и Станиславский с величайшим уважением и тактом относились друг к другу. «Дорогой и милый Леонид Витальевич, — писал Станиславский Собинову,— спасибо Вам большое за Ваше согласие работать с нами. Ваша телеграмма принесла мне много радости».

«Спасибо Вам, дорогой Константин Сергеевич, за Ваше разрешение поучиться у Вас»,— отвечал Собинов Станиславскому.

Собинов с горячим энтузиазмом взялся за работу. Он познакомился с коллективом театра, начал работу с артистами над операми «Евгений Онегин», «Пиковая дама», «Дон Паскуале»...

После окончания сезона Собинов уехал на лечение на чехословацкий курорт Мариани-Лазне (Мариенбад). Лечение прошло успешно, артист чувствовал себя настолько бодрым и окрепшим, что предпринял поездку в Италию.

На обратном пути из Италии через Берлин Собинов с женой и дочерью остановился на несколько дней в Риге. На 16 октября он назначил выезд в Москву. Трагическая неожиданность случилась в ночь с 14 на 15 октября: в 5 часов 30 минут Леонид Витальевич внезапно скончался от приступа стенокардии.

Вся русская колония в Риге пришла проститься с ве-

[247]

ликим артистом, гроб с телом которого был установлен в Советском полпредстве.

17 октября траурный поезд с телом Собинова прибыл в Москву. Гроб был установлен в Бетховенском зале Большого театра. По Петровке, Кузнецкому мосту, Большой Дмитровке нескончаемым потоком шли люди проститься с великим артистом. На здании Художественного театра, где Собинова любили, считали своим, был натянут огромный траурный стяг, на котором читались лишь два слова: «Умер Собинов».

Похороны Собинова превратились в грандиозную демонстрацию любви трудящихся Москвы, всей страны к своему народному артисту. Режиссер Большого театра В. А. Лосский вспоминал, что по грандиозности и размаху похороны Собинова напомнили ему лишь похороны Верди в Италии.

Леонид Витальевич Собинов похоронен в Москве, на Новодевичьем кладбище. На его могиле установлен памятник скульптора В. И. Мухиной. Белоснежный лебедь, распластав свои огромные крылья, замер на мраморной плите. Свой замысел художница объяснила словами: «У русских людей лебедь всегда является символом чистоты, а чище человека, чем Собинов, я не знала...»

Когда проходишь по улице Чайковского от Литейного к Летнему саду, у дома 8 взгляд невольно притягивает мемориальная доска. Издали кажется, что, взметнув ослепительно белое крыло, на темной глади застыл лебедь, и, только подойдя ближе, увидишь, что это барельеф с изображением русского Орфея — так еще при жизни называли Собинова.

Ленинградские скульпторы А. А. Далиненко, В. И. Татарович, Г. Д. Ястребенецкий и архитектор М. Ф. Егоров графически строго и предельно выразительно реши-

[248]

ли оформление памятной доски на доме, где жил артист. Белоснежный барельеф, ярким пятном выделяясь на фоне черно-серого гранита, будто символизирует светлый и благородный облик великого певца, человека и гражданина, гордости русского вокального искусства, всей советской художественной культуры, каким и вошел в ее историю Леонид Витальевич Собинов.

[249]

Цитируется по изд.: Поплавский Г.В. Собинов в Петербурге – Петрограде – Ленинграде. Л., 1990, с. 218-249.

Вернуться на главную страницу Собинова

ХРОНОС: ВСЕМИРНАЯ ИСТОРИЯ В ИНТЕРНЕТЕ

ХРОНОС существует с 20 января 2000 года,

Редактор Вячеслав Румянцев

При цитировании давайте ссылку на ХРОНОС