Замызганный, словно дикарь
иль воин, бежавший из плена,
дождливый московский декабрь
плетётся в грязи по колено.
И весь свой мучительный путь
он грезит с момента побега
о том, чтоб упасть и уснуть
в постели хрустящего снега.
Но тянутся тучи, темны,
дождями шурша над ночлегом.
И лишь воспалённые сны
заносит кружащимся снегом…
***
Ну зачем это, вроде, мне —
всё снега да снега?
Как махновцы, по Родине
разгулялась пурга.
Мчится белая конница —
не рассмотришь копыт!
Только свист за околицей,
затухая, висит...
ЛИСА
…После Тарусы вновь пошли леса —
мохнатые, густые, точно шуба.
Тут всё растёт — от сосен и до дуба!
А вон — гуляет рыжая лиса.
Плутовка и не думает бежать!
У ней, видать, уже вошло в привычку
встречать тут поезд или электричку…
Ну чем они ей могут помешать?
Пылает шёрстка рыжая, как флаг,
не опасаясь вражьей закулисы…
Россия! Русь! Храни себя в веках!
Пусть живы будут и леса и лисы.
Пускай порой — хотя б со стороны! —
всем, кто спешит домой иль, может, в гости,
хотя б на миг окажутся видны
улыбка лисья или лисий хвостик.
В своей душе — мы дети до седин,
нам не хватает радости и ласки,
а лес с лисой, как блики из глубин,
выносят к нам воспоминанье сказки…
Живи, кума! Воруй на фермах кур!
Пускай твой запах бесит пустолаек.
Бог создал лис на свете — не для шкур,
им белый снег под ноги подстилая.
Мир красотой наполнен, чтоб душа —
не разучилась радоваться чуду…
Беги, кума… Ах, как ты хороша!
Так и пальнул дуплетом бы в паскуду!..
В ПОЕЗДЕ
Зима. Что делать мне в вагоне? Я встречаю
проводника, несущего мне чаю,
словами: «Мы опаздываем?.. Нет?..
И не найдётся ль свеженьких газет,
чтоб, в новостях пошарив хорошенько,
узнать, что стало с Юлей Тимошенко,
не взорван ли иракцами Багдад,
и что в Москве — дожди иль снегопад?..»
А за окном — застывшим кинокадром —
висит орёл над степью, как кокарда;
спаял ледок речные берега;
и во всю ширь — снега, снега, снега…
Вот зимний дуб — без листьев, как бесполый, —
стоит один среди равнины голый.
Вот у окна — лежит моя страна,
вся до краёв сиянием полна…
А я сижу — то ем, а то скучаю,
то, влив в себя стакан крутого чаю,
гляжу в окно, где вот уж много дней
мелькает профиль Родины моей.
Куда я мчу? Куда мой путь струится?
Кому я нужен где-то там, в столице,
где нынче сплошь — лишь банки, казино,
и жизнь мелькает кадрами кино,
сварганенного, словно в Голливуде?..
Гляжу вокруг — кругом простые люди:
смеются дети, дремлют старики
(советских строек передовики).
Вагон летит через поля и чащи
моих Мордовий и моих Чуваший,
моих Удмуртий в снежной пелене.
Душа грустит, душа в тоске томится.
— Эй, проводник! (А лучше — проводница.)
Налей-ка снова, что ли, чаю мне…
Россия! Русь! Я всю тебя приемлю —
пусть грусть моя тебя не отпугнёт.
Такое небо и такую землю
ну где ещё моя душа найдёт?
Я век готов через леса и горы,
через тоски томленье, день за днём
лететь, лететь через твои просторы
и пить твой свет, дрожащий за окном…
Уйди, тоска! Хоть даль и не знакома,
но это — Русь. И я тут всюду — дома.
ЗИМНЕЕ ОДИНОЧЕСТВО
Стало холодно. Дует в окно.
А за ним — как в пещере, темно.
Ни далёкой звезды, ни огня.
Только темень глядится в меня.
Смотрит цепко, колюче и зло...
(Хорошо, что меж нами — стекло!)
Я задёрну окно невзначай.
Отойду. Заварю крепкий чай.
Сяду в кресло поближе к огню...
Я холодную ночь — не виню.
Всё от Бога, что в нашей судьбе:
этот чай, этот ветер в трубе,
эта долгая чёрная ночь,
эта жизнь, уходящая прочь.
Всё — от Бога. Спасибо Ему...
Что ж так горько душе, не пойму?..
В МОМЕНТ ЗАКАТА
Январский лес стоял, как новодел,
зелёной крышей похваляясь смело.
Корой стволов, как яркой медью рдел...
И вдруг — как тумблер щёлкнул! — солнце село.
И тут же стала вся лесная глушь —
точь-в-точь колода из трефовых карт лишь!
(Словно Господь — извёл цветную тушь,
оставив в деле чёрно-белый картридж.)
Лишь белый снег да чёрные стволы
из зыбкой мглы контрастно проступили.
(Как — пятернёй в следах печной золы
от верха к низу по листу водили…)
Между дерев, как между смутных вех,
иду вглубь чащи, точно вглубь колодца.
И лес стоит вокруг, как тёмный век,
в котором вдруг — не стало Бога-солнца.
У ОКНА ПОЕЗДА «МОСКВА — ХАРЬКОВ»
Снег идёт почти горизонтально,
даль рябит, как сломанный экран.
Воет ветер пьяно и скандально,
хоть и мог бы петь, словно орган.
Вон за тем оврагом — Украина.
Тонко вьётся ручеек на дне...
Неужель всё это мне — чужбина?
Жизнь моя, иль ты приснилась мне?
ПЕРЕДЕЛ ПЕРЕДЕЛКИНО
Переделкиным правит зима.
У порога — сугроб, точно боров.
Гордо смотрят дворцы, терема
из-за мощных заборов.
Долго-долго средь ночи горят
окна дач трёхэтажных.
Но не перья поэтов скрипят
в тех хороминах важных.
Там вершатся другие дела,
и другие проблемы решают
те, чья совесть, как сажа, бела
и законы кому — не мешают.
Нет им дела до странных писак,
что здесь жили когда-то.
Кто такой для них — Б. Пастернак?
Так себе... Литератор.
Кто для них здесь — Чуковский Корней?
Иль Булат Окуджава?
Им свобода нужна — без корней,
чтоб ничто не мешало.
Тянут к небу дворцов этажи,
чтобы жить там в довольстве и силе —
без нужды, без терзаний души,
без поэзии... и — без России...
ВАСИЛЬ ГИРНЫК. ВИДЕНИЕ В СНЕГУ
(Перевод с украинского)
Не напророчь ни смерти, ни войны.
Чурайся слов — речений сатаны.
На всё есть воля — не твоя, а Божья.
Жизнь мнилась вечной. Но — всё позади?..
Стоит девчушка в белом бездорожье
и держит свечку у своей груди.
И всё к глазам подносит свой платок.
А взгляд — бездонней, чем реки исток...
Но что ж темно так? Господи, Ты слышишь —
ведь это дочь Твоя идёт сквозь тьму?!
Ну что ей — я? Ей надо помощь — свыше.
А я — ну разве только обниму...
Жизнь так страшна, бездумна и нелепа,
и за окном — не буря, так война.
Без слова нам труднее, чем без хлеба.
Не будет Бога — будет сатана.
Дитя, душа, монашенка, бродяжка,
сиротский птенчик, залетевший в даль.
Не для тебя ль открыта каталажка,
чтоб ты узнала слёзы и печаль?
Боюсь, всю жизнь тебе ходить в обносках,
ловя спиною ругань или смех...
Такой вот, блин, безрадостный набросок —
ребёнок… свечка… похороны… снег…
МОСКВА В НЕПОГОДУ
Валентину Распутину
Вьюга свирепствует. Ветер — ретив.
Стрелы летят из незримых тетив.
Колко нам в лица впивается снег
под сатанинский бичующий смех.
Бешеной конницей скачет пурга.
Злобно кидает на город снега.
Выйдешь из дома, а дальше — куда? —
белая всюду кружится орда.
Мир обезумел! Покинув Сибирь,
тысячи вьюг пронеслись через ширь,
чтобы, навеки затмив синеву,
чёрною ночью ворваться в Москву
Город защиту не выставил впрок.
Сны безмятежные видит Боброк.
И не примкнули к оглоблям штыки
князя Димитрия рати-полки.
В мутном сиянии жёлтых огней
мечутся призраки снежных коней.
Чёрные окна в испуге блестят.
Белые копья вдоль улиц свистят…
Жадно гляжу я сквозь тьмы полотно —
чьё там за вьюгой мерцает окно?
Это — молитвенник в келье не спит,
молит о тех, кто в сраженье разбит.
Тихо сочатся молитвы слова,
но — от тех слов оживает Москва,
и, совершая невидимый путь,
горние силы втекают ей в грудь.
Сколько б ни билась пурга о порог,
мир погубить не попустит ей Бог.
Утро наступит. И солнце, восстав,
выбьет врага за пределы застав.
Ляжет на попранный мир тишина.
Станет ночная тревога смешна.
И — словно белые ризы Христа —
сладко заплещет в глаза чистота…
***
Зимою лес фотогеничней втрое,
чем в дни, когда он зелен и душист.
Войдёшь в него январскою порою —
и будто в сказку перекинешь лист!
Снег вдоль тропы от тени словно синий,
подолы ёлок — точно юбки фей.
И, вторя нотам Мусоргского, иней
с волшебным звоном сеется с ветвей.
Но не нарушат тишь аплодисменты —
январский лес величествен, как храм!
(Когда бы здесь бывали президенты,
быть может, меньше б было в мире драм?..)
Я прихожу сюда — как будто в детство
или в забытый музыкальный сон.
Лежат сугробы белые, как тесто.
Скрипят деревья ветру в унисон.
Сверкает — так, словно в Алмазном фонде!
Не лес — корона в миллион карат...
(...Всего и дел-то — прогулялся вроде.
А будто принял праздничный парад!)
ПОРА СНЕГОПАДА
Над Переделкиным — снега.
Лес будто весь исчерчен мелом.
И что ни ветка — то дуга
под грузом изогнулась белым.
Смотрю на мир, словно на лист,
где миг рожденья чуда длится,
и понимаю: нет традиций!
Природа — импрессионист,
с которым вряд ли кто сравнится.
(...Непросто белый цвет блюсти,
когда весь мир под ноги брошен!..)
Себя от грязи — не спасти.
Безгрешность ныне — не в чести.
Но я смотрю, как снег блестит,
и верю: Рай — ещё возможен!
СОН О ЕЛКЕ НЯГОЛОВОЙ
Скрипнет память, как весла уключина,
и я снова — в отшумевших днях…
Здравствуй, Елка, ёлка не колючая,
белка на рифмованных ветвях!
Здравствуй, Варна! Через дни летящие —
мне твои горланят петухи.
Сердце помнит вещи настоящие:
море, кофе, дружбу и стихи.
Знаю, Елка — мелко ты не плаваешь,
твоя муза любит глубину.
Нет в тебе подделки, всё — лишь главное.
Как я к безднам слова донырну?..
Я иду по тропке в Переделкино,
окружённый зимней пустотой.
Снег на ёлках — словно платье Елкино —
ранит взгляд и душу чистотой.
Все гляделки проглядело солнышко.
Где ты, Елка? Покажись ему.
Я всю память осушил до донышка,
а твои стихи — поют сквозь тьму…
***
В келье инока Филарета —
нету видика, Интернета,
ничего не смущает покой.
Только — Библия под рукой.
В келье инока Филарета
не гремят из столицы приветы.
Он живёт тут один, сам-перст.
Лишь на стенке — распятье-крест.
В келью инока Филарета
не доходят эпохи приметы.
Но ему и не надо газет,
чтобы знать, что кончается свет.
Келья инока Филарета —
не протоплена, не прогрета.
За окном — зимний ветер свистит...
Но лишь тут можно душу спасти.
ВЕРА
А перед самой Пасхой — выпал снег,
словно Природа провела учения —
и деревца, готовые к весне,
вдруг прогнала сквозь крестные мучения.
И стало страшно: всё сейчас — умрёт?
От снегопада — нет листве спасения?..
Но мир стоял и верил: ночь пройдёт —
и всех согреет солнце Воскресения!
