Родственные проекты:
|
Владимир Владимирович Маяковский
Владимир Маяковский и Максим Горький в Финляндии.
Рисунок художника С.Бродского.
«Я не твой, снеговая уродина» («России»)
Владимир Владимирович Маяковский (1893-1930), в отличие от
Демьяна Бедного,
действительно был наделен большим поэтическим даром. Но талант Пастернака или
Ахматовой ничуть не меньше, однако в советской топонимике был увековечен именно
Маяковский. Причина тому - отнюдь не мастерство стихосложения, а содержание его
творчества.
Историческая, тысячелетняя Россия вызывала у Маяковского только отталкивание:
«Я не твой, снеговая уродина» («России», 1916). Неудивительно, что после
некоторых колебаний, он отказался защищать родину во время войны с Германией.
«Идти на фронт не хочу. Притворился чертежником» (автобиография «Я сам»,
1922-1928). Обеспечив свою безопасность (работа чертежника давала «бронь»), поэт
гневно обличал «буржуазных обывателей»: «Как вам не стыдно о представленных к
Георгию вычитывать из столбцов газет?!» («Вам!», 1915).
Маяковский с восторгом приветствовал разрушение исторической России и
расправу с ее многовековой государственной символикой: «Смерть двуглавому! Шеищи
глав рубите наотмашь! Чтоб больше не ожил» («Революция», 1917). Сразу после
захвата власти большевиками он отдал им свой талант: «Моя революция. Пошел в
Смольный. Работал. Все, что приходилось» («Я сам»). Патриотизм Маяковского («я
землю эту люблю», «пою мое отечество» и т.д.) распространяется только на
коммунистическое государство. Его «отечество» - это «страна-подросток» (поэма
«Хорошо», 1927), которая возникла в 1917 г. и не имеет связи с исторической
Россией.
Людей, которые пытаются сохранить хоть какую-то память о дореволюционной
жизни - «то царев горшок берегут, то обломанный шкаф с инкрустациями», -
Маяковский именует «слизью» («За что боролись?», 1927). Поэт утешает «братишек»,
удрученных существованием такой «слизи»: «Вы - владыки их душ и тела, с вашей
воли встречают восход. Это - очень плевое дело… эту мелочь списать в расход» (
«списать в расход» - в то время означало «расстрелять»). Революция, по словам
Маяковского, терпит «эту мелочь», «рядясь в любезность наносную», пока они
«строят нам дома и клозеты и бойцов обучают торгу» (там же).
Произведения Маяковского послеоктябрьского периода содержит восхищение
убийством «классовых врагов» или призыв к такому убийству: «Жарь, жги, режь,
рушь!» (поэма «150 000 000», 1919-1920); «Хорошо в царя вогнать обойму!» (поэма
«Владимир Ильич Ленин», 1924). Насилие должно принять всемирный масштаб: «Крепи
у мира на горле пролетариата пальцы!» («Левый марш, 1918). «Мы тебя доконаем,
мир-романтик! Вместо вер - в душе электричество, пар. … Всех миров богатство
прикарманьте! Стар - убивать. На пепельницы черепа!» («150 000 000»). В
стихотворении «Владимир Ильич!» (1920) поэт открыто благодарит Ленина за ясное
указание, кого убивать: «Теперь не промахнемся мимо. Мы знаем кого - мети! Ноги
знают, чьими трупами им идти». И это отнюдь не метафора: сотни документов,
раскрывающих правду о массовых зверствах большевиков (в том числе документов за
подписью Ленина), говорят о прямом смысле этих слов.
Вполне логично поэтому прославление Маяковским тех, кто эти убийства
совершал. Поэт указывает юношам, «делать жизнь с кого - с товарища Дзержинского»
(«Хорошо», 1927); его восхищает «лубянская лапа Чека», которая диктует всем
прочим свою волю: В эпоху «великого перелома», когда партия приказала
«уничтожить кулачество как класс», Маяковский пишет «Урожайный марш» (1929):
«Вредителю мы начисто готовим карачун. Сметем с полей кулачество, сорняк и
саранчу». Поэт слагал сентиментальные стихи о слезинке лошади, поскользнувшейся
на Кузнецком мосту («Хорошее отношение к лошадям», 1918), но убийство миллионов
«вредителей-кулаков» - наиболее трудолюбивых русских крестьян - вызывало у него
только бодрое оживление.
Маяковский охотно участвовал в глумлении большевиков над Церковью: таковы его
сочинения «После изъятий» (1922; имеется в виду изъятие церковных ценностей),
«Строки охальные про вакханалии пасхальные», «Не для нас поповские праздники»
(1923), «Надо бороться» (1929). Агитпоэма «Обряды» (1923) была призвана
опорочить в сознании народа совершение таинств. Поэт клеветал на святителя
Тихона: «Тихон патриарх, прикрывши пузо рясой… ростовщиком над золотыми трясся:
"Пускай, мол, мрут, а злата - не отдам!"»
Маяковский прибегал к клевете и в других случаях, требующих создать зловещий
образ врага. Работая в «Окнах РОСТА», он перекладывал в стихи советские мифы о
белых как о насильниках и погромщиках, главное удовольствие которых - издеваться
над беззащитными крестьянами. Эти стихи фантастически лживы. Например, в «Сказке
о дезертире…» (1920-1923) на занятой белыми территории мужик якобы вновь
работает на барщине (отмененной вместе с крепостным правом в 1861 г.), «а жена
его на дворе у господ грудью кормит барскую суку»
Голод в Поволжье стал для Маяковского поводом проклясть «заморских буржуев»,
которые на самом деле вели акции помощи голодающим и спасли миллионы от смерти.
«Пусть столицы ваши будут выжжены дотла! Пусть из наследников, из наследниц
варево варится в коронах-котлах!» («Сволочи!», 1922). Так у Маяковского было
развито чувство благодарности.
По убеждению Маяковского, уничтожить надо не только «классового врага»
(белогвардейца, кулака), но и нейтрального «обывателя», «мещанина» - то есть
того, кто не стремится добивать старый мир, а хочет просто жить обычной жизнью
-устраивать свой быт, растить детей. Таких людей поэт называет «мурлом» и «мразью»
(«О дряни», 1921). Их вина в том, что они «свили уютные кабинеты и спаленки», у
них есть пианино, самовар и канарейка. За это они должны быть стерты с лица
земли: «Изобретатель, даешь порошок универсальный, сразу убивающий клопов и
обывателей» («Стихи не про дрянь, а про дрянцо…», 1928).
Маяковский настойчиво отвергает идею исторической преемственности, в том
числе и преемственности поколений: «Довольно жить законом, данным Адамом и Евой!
Клячу историю загоним» («Левый марш», 1918); «А мы - не Корнеля с каким-то
Расином - отца, - предложи на старье меняться, - мы и его обольем керосином и в
улицы пустим - для иллюминаций» («Той стороне», 1918). Одобрение отцеубийства в
контексте его творчества закономерно (ср. призыв убивать стариков в «150 000
000»). Ненависть к таким общечеловеческим ценностям, как семья и уважение к
родителям, Маяковский сохранил навсегда: «Я не за семью. В огне и в дыме синем
выгори и этого старья кусок, где шипели матери-гусыни и детей стерег
отец-гусак!» («Любовь», 1926).
Надо признать, что никто так ярко не изобразил менталитет большевика, как это
сделал Маяковский. Сталин это понимал и не даром изрек свою известную похвалу в
его адрес. Если не искать желаемое между строк, то ни одно слово Маяковского не
подтверждает версию о том, что в последние годы он разочаровался в большевизме.
«Я подыму, как большевистский партбилет, все сто томов моих партийных книжек»
(«Во весь голос», 1930). «Я от партии не отделяю себя», - заявил он на своем
творческом вечере 25 марта 1930 г., за несколько дней до самоубийства,
продолжая: «И двадцать лет моей литературной работы - это, главным образом,
выражаясь просто, такой литературный мордобой, не в буквальном смысле, а в самом
хорошем!»
Именно за этот «мордобой», а не за поэтическое мастерство, Маяковского чтят
топонимы, связанные с его именем. А их немало и по сей день. Грузинскому селу,
где родился Маяковский, возвращено старое имя Багдади, но улицы и площади,
носящие его имя, сохраняются во множестве. В Москве есть станция метро
Маяковская под площадью, которой в 1994 г. возвращено название Триумфальная,
есть такая станция и в Петербурге. Переулок Маяковского затаился в Таганской
управе Москвы.
Черная книга имен, которым не место на карте России. Сост. С.В.
Волков. М., «Посев», 2004.
|
