Фет (Шеншин) Афанасий Афанасьевич

1820-1892

БИОГРАФИЧЕСКИЙ УКАЗАТЕЛЬ

XPOHOC

ВВЕДЕНИЕ В ПРОЕКТ

ФОРУМ ХРОНОСА

НОВОСТИ ХРОНОСА

БИБЛИОТЕКА ХРОНОСА

ИСТОРИЧЕСКИЕ ИСТОЧНИКИ

БИОГРАФИЧЕСКИЙ УКАЗАТЕЛЬ

ПРЕДМЕТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ

ГЕНЕАЛОГИЧЕСКИЕ ТАБЛИЦЫ

СТРАНЫ И ГОСУДАРСТВА

ЭТНОНИМЫ

РЕЛИГИИ МИРА

СТАТЬИ НА ИСТОРИЧЕСКИЕ ТЕМЫ

МЕТОДИКА ПРЕПОДАВАНИЯ

КАРТА САЙТА

АВТОРЫ ХРОНОСА

Родственные проекты:

РУМЯНЦЕВСКИЙ МУЗЕЙ

ДОКУМЕНТЫ XX ВЕКА

ИСТОРИЧЕСКАЯ ГЕОГРАФИЯ

ПРАВИТЕЛИ МИРА

ВОЙНА 1812 ГОДА

ПЕРВАЯ МИРОВАЯ

СЛАВЯНСТВО

ЭТНОЦИКЛОПЕДИЯ

АПСУАРА

РУССКОЕ ПОЛЕ

Афанасий Афанасьевич Фет

Бухштаб Б.Я.

Первые стихи не предвещали в нем поэта

7

Перелома, смены художественных принципов в творчестве Фета не было; все же в поздних его стихах колорит иной, чем в молодых. С 60-х годов, но в особенности в 70-е — 90-е годы, поэзия Фета окрашивается философской мыслью. В 1879 году Фет пишет Льву Толстому: «Второй год я живу в крайне для меня интересном философском мире, и без него едва ли понять источник моих последних стихотворений». 1

В позднем творчестве Фета нашли выражение любимые философские темы его статей, писем и бесед: о стихийной, органической мудрости природы, о ее «бессознательной силе», о грустной пошлости обыденной жизни и выходе из нее в мир красоты, о бесцельности, бездумности, свободе прекрасного, о его умиротворяющей власти, о его несвязанности с житейскими стремлениями, о бедности человеческого познания и обычного, «прозаического» слова, о богатстве искусства, преодолевающего время, превращающего мгновенное в вечное, — и о бедности искусства в сравнении с естественной красотой мира.

Частично эти мысли излагаются в стихах в виде прямых рассуждений или тезисов. Так, в стихотворениях «Ничтожество» и «Смерти» Фет в подобной форме пересказывает мысли Шопенгауэра о смерти (из 41-й главы II части «Мира как воли и представления») :

Что ж ты? Зачем? — Молчат и чувства и познанье.

Чей глаз хоть заглянул на роковое дно?

Ты — это ведь я сам. Ты только отрицанье

Всего, что чувствовать, что мне узнать дано.

(«Ничтожество» )

Или:

Еще ты каждый миг моей покорна воле,

Ты тень у ног моих, безличный призрак ты;

Покуда я дышу — ты мысль моя, не боле,

Игрушка шаткая тоскующей мечты.

(«Смерти»)

Такие стихи изменяют установкам «чистого искусства», даже тогда, когда содержат защиту этих установок. В подобных стихах важна ведь прежде всего «истина высказываемых мыслей», они ни

_____

1. Письмо от 3 февраля 1879 г. Фет имеет в виду не просто интерес к философии, чтение философской литературы — это началось гораздо раньше, — а работу над переводом Шопенгауэра.

[66]

с какой точки зрения не должны восприниматься как «ложь». Как бы ни тщился Фет доказывать в стихах, что искусство не должно ничего проповедовать, предоставляя проповедь «грошовому рассудку», что дело искусства — «возноситься богомольно» туда, «где беззаветно лишь привольно свободной песне да орлу», — такие стихи подтверждали обратное: законность проповеди в стихах. Фет, впрочем, упорно не желал видеть этого противоречия и до конца жизни упрямо твердил: «Муза рассказывает, но не философствует». 1

И в стихотворения личного, лирического содержания проникает теперь ораторский стиль, учительная интонация — особенно в заключительные строки, часто приобретающие афористический или дидактический характер:

Только песне нужна красота,

Красоте же и песен не надо.

(«Только встречу улыбку твою...»)

Пора за будущность заране не пугаться,

Пора о счастии учиться вспоминать.

(«Опавший лист дрожит от нашего движенья...»)

Хоть смерть в виду, а всё же нужно жить;

А слово: жить — ведь значит: покоряться.

(«А. Л. Бржеской»)

Философской мыслью окрашиваются и не «программные» стихи Фета, причем и здесь сказывается влияние Шопенгауэра.

Стихотворение «Я рад, когда с земного лона...» (1879) передает радость приобщения к жизни природы в дни «весенней жажды», как говорит здесь Фет, повторяя выражение из раннего стихотворения «Я пришел к тебе с приветом...» («И весенней полон жаждой»). Тема традиционная в поэзии. Но здесь, кроме чувства, есть оттенок мысли: радость видеть, как птица — «заботливая мать» — «трепещет крыльями, порхает и ловит мошек на лету», радость, граничащая с завистью («Уж не завидую ль тебе?»), связана с признанием органической жизни природы более естественной, величественной и мудрой, чем жизнь человека, несмотря на бессознательность природы или, скорее, именно благодаря этой бессознательности. Стихотворение начинается словами:

_____

1. Письмо П. П. Перцову от 17 марта 1891 г. — П. Перцов. Литературные воспоминания. М., 1933, стр. 103.

[67]

Я рад, когда с земного лона,

Весенней жажде соприсущ,

К ограде каменной балкона

С утра кудрявый лезет плющ.

Плющ, «лезущий» к ограде балкона, чтобы обвиться вокруг нее, сопоставлен с птицей, производящей столь же бессознательные, но биологически целесообразные действия. Тут законно вспомнить высказывания Шопенгауэра вроде следующего: «Явное подтверждение проявлению воли в растениях представляют вьющиеся растения, которые, когда вблизи нет опоры, чтобы прильнуть к ней, ищут таковой, направляют свой рост постоянно к тенистому месту... Самые общие растительные движения, кажущиеся произвольными, суть стремление ветвей и верхней стороны листов к свету и к влажному теплу и обвивка ползучих растений вокруг подпорки. Особенно в последнем явлении высказывается нечто подобное движениям животных». 1

Характерное выражение «стремление к свету» тоже попало в стихотворение. В автографе 2-й стих имеет следующее первоначальное, зачеркнутое чтение:

Стремленью к свету соприсущ.

Оно заменено, очевидно, именно потому, что направление роста плюща определяется, по Шопенгауэру, не «стремлением к свету», а стремлением к «обвивке вокруг подпорки».

Несколькими страницами выше Шопенгауэр говорит: «Верхушки деревьев постоянно стремятся по отвесному направлению, кроме тех случаев, когда они нагибаются к свету. Их корни ищут хорошей почвы и влаги и покидают в поисках за ними прямой путь». 2

Ср. конец стихотворения «Еще люблю, еще томлюсь...» (1890):

Покорны солнечным лучам,

Так сходят корни в глубь могилы

И там у смерти ищут силы

Бежать навстречу вешним дням.

Мы видим, что эти метафоры — корни сходят, ищут и т. п. — не случайны у Фета.

_____

1. А. Шопенгауэр. О воле в природе. Перевод А. Фета М., 1886, стр. 58, 59.

2. Там же, стр. 55.

[68]

На поэзию Фета Шопенгауэр влиял не своим пессимизмом: поэзия Фета не пессимистична; эмоциональные акценты в стихах Фета и в философских произведениях Шопенгауэра совсем разные. Влияние Шопенгауэра укрепляло восприятие природы, характерное для старческих стихов Фета: в них природа уже не столько отвечает настроению лирика, сколько предстает «всемогущей» и «бессознательною силой», перед которой человек со своими горестями и счастьем ничтожен:

Что же тут мы или счастие наше?

Как и помыслить о нем не стыдиться?

(«В вечер такой золотистый и ясный...»)

Но эта сила — целительна для измученной человеческой души:

Можно ли, друг мой, томиться в тяжелой кручине?

Как не забыть, хоть на время, язвительных терний?

Травы степные сверкают росою вечерней,

Месяц зеркальный бежит по лазурной пустыне.

(«Месяц зеркальный плывет по лазурной пустыне...»)

Чувство близости к природе в старческих стихах Фета расширяется до пределов космического чувства. Образной приметой этой темы в поздней лирике Фета всегда является образ звезд. Но еще в 50-е годы Фет пишет стихотворение, которое Чайковский считал гениальным, — «На стоге сена ночью южной...», в котором ощущение человека, лежащего лицом к звездному небу, раскрыто как ощущение растворения души в мире звезд, в космосе:

Я ль несся к бездне полуночной,

Иль сонмы звезд ко мне неслись?

Казалось, будто в длани мощной

Над этой бездной я повис.

И с замираньем и смятеньем

Я взором мерил глубину,

В которой с каждым я мгновеньем

Всё невозвратнее тону.

В поздних стихах Фета смелее становятся метафорические пре-образования словесных значений. Целые стихотворения строятся как развернутые метафоры, или в них сопоставляется, сплетается не-

[69]

сколько рядов, метафор. Покажем это на особенно частых у Фета метафорах со значением подъема и полета.

Резкое отделение будничной, обыденной жизни от мира вдохновения, искусства и красоты — один из главных источников метафор Фета. Поэтический восторг, созерцание природы, наслаждение искусством, экстаз любви поднимают над «миром скуки и труда». Отсюда темы подъема и полета. Душа, мысль, сердце, дух, мечты, звуки, сны поднимаются, летят, мчатся, парят, реют, уносят... «Одной волной подняться в жизнь иную», «Уносишься в волшебную безбрежность», «Но сердца бедного кончается полет Одной бессильною истомой», «А душа моя так же пред самым закатом Прилетела б со стоном сюда, как пчела». Сближение с пчелой в другом стихотворении превращается в метафору, развернутую на все стихотворение («Роями поднялись крылатые мечты...»). Так же в целые стихотворения развертывается метафорический полет на ковре-самолете («Люби меня! Как только твой покорный...»), полет ракеты («Ракета»). Но наиболее частый образ, связанный с этой темой, это образ птицы, и особенно крыла, крыльев:

Пока душа кипит в горниле тела,

Она летит, куда несет крыло.

(«Всё, всё мое, что есть и прежде было...»)

И верю сердцем, что растут

И тотчас в небо унесут

Меня раскинутые крылья.

(«Я потрясен, когда кругом...»)

Крылья растут у каких-то воздушных стремлений

(«Месяц зеркальный плывет по лазурной пустыне...»)

Без усилий,

С плеском крылий

Залетать

В мир стремлений,

Преклонений

И молитв. („Quasi una fantasia')

и т. п. Ср. также эпитеты «крылатая песня», «крылатый слова звук», «крылатый сон», «крылатый час», «окрыленный восторгом», «мой дух окрылился» и т. п. Все, что Фет относит к категории «пре-

[70]

красного» и «возвышенного», наделяется крыльями; прежде всего — песня и звук. «Уносить в даль на крыльях песни» — этот образ появляется у Фета еще в напечатанном в 1842 году переведенном из Гейне стихотворении «Дитя, мои песни далёко На крыльях тебя унесут...» Затем этот образ становится постоянным. Наиболее развернуто и сложно разработан он в стихотворении «Певице», где поэт стремится передать впечатления, создаваемые мелодией, звучанием, настроением песни:

О дитя! как легко средь незримых зыбей

Доверяться мне песне твоей:

Выше, выше плыву серебристым путем,

Будто шаткая тень за крылом.

Песня уносит в даль; даль, созданная звуками — «звенящая даль», — становится метафорическим пространством, в котором серебристый звук голоса (вспомним: «И с переливом серебристым») превращается в «серебристый путь» — путь, освещенный месяцем. Свет месяца связывается с самим настроением исполняемой песни:

В этих звуках на жаркие слезы твои

Кротко светит улыбка любви.

Ведь месяц традиционно связан с печалью и любовью (ср. в раннем стихотворении Фета: «В небе луна и в воде, Будто печаль и любовь»). Со светом месяца связывается и метафора «кротко светит улыбка любви» — конкретизация обычной языковой метафоры «лицо осветилось улыбкой» (ср.: «И, как луна, что там вдали взошла, Всё кроткое душе напоминаешь».)

Залитая лунным светом даль — основное содержание этого метафорического пейзажа; на заднем же плане его — далекое море, возникшее все тем же путем развития обычных языковых метафор. Мы говорим о приливе и замирании звуков; у Фета звук то замирает, как заря за морем, то грянет, как жемчужный прилив.

Стихотворение ошарашивало современников своей нелогичностью (в звуках на слезы светит улыбка и т. п.); между тем оно построено, в сущности, рационалистично и с настойчивым подчеркиванием того, что его надо понимать метафорически (даль звенящая, зыби незримые, улыбка светит в звуках, печаль — как месяц, голос замирает словно заря).

[71]

Стихотворение «Певице» (написанное до 1857 года)—один из ранних образцов такой манеры; в дальнейшем Фет уже не подчеркивает метафоричности своих картин, и немудрено, что современная критика — судя по отзывам — просто не понимала, о чем идет речь в таких стихотворениях, как, например, «Когда читала ты мучительные строки...» (1887). В этом стихотворении обычная в поэзии метафора «пыл сердца» (ср. у Фета: «И песни вдруг вослед за первой песней Весь сердца пыл на волю понесли», «К чему скрывать румяный пыл сердец...») развертывается в метафорическую картину пожара сердца поэта — пожара, бушующего в его стихах: -

Когда читала ты мучительные строки,

Где сердца звучный пыл сиянье льет кругом

И страсти роковой вздымаются потоки, —

Не вспомнила ль о чем?

Метафорический пожар сопоставляется с реальным пожаром, но и этот реальный пожар дан в метафорическом образе внезапной зари в полночной тьме:

.. .Когда в степи, как диво,

В полночной темноте безвременно горя,

Вдали перед тобой прозрачно и красиво

Вставала вдруг заря...

Стихотворение кончается вопросом, относящимся, по смыслу сопоставления, и к реальному, и к душевному пожару:

Ужель ничто тебе в то время не шепнуло:

Там человек сгорел!

В ряду сравнений, подчеркивающих близость человека и природы, излюблено Фетом сравнение женщины, женской красоты, женского тела с цветком:

Она предстала мне на миг во всей красе,

Вся дрожью легкою объята и пугливой.

Так пышут холодом на утренней росе

Упругие листы у лилии стыдливой.

(«Купальщица»)

[72]

В стихотворении «Венера Милосская» (1856) Фет говорит о знаменитой статуе: «Цветет божественное тело». Этот образ 1 реализуется в стихотворении «Роза» (1864): роза — «необъятный, непонятный, благовонный, благодатный мир любви», и никакая богиня не может поведать земле того, что говорит ей этот цветок. И тут Фет с необычайной смелостью реализует образ «цветущей» богини:

Если б движущий громами

Повелел между цветами

Цвесть нежнейшей из богинь,

Чтоб безмолвною красою

Звать к любви, когда весною

Темен лес и воздух синь,—

Ни Киприда и ни Геба,

Спрятав в сердце тайны неба

И с безмолвием на челе,

В час блаженный расцветанья

Больше страстного признанья

Не поведали б земле.

При той легкости переходов от прямого значения слова к пере-носному, о которой уже сказано выше, цвести в поэзии Фета может и сердце. «Сердце расцветает», «сердце раскрывается» — это обычные метафоры; у Фета сердце цветет, как ночной цветок среди других цветов:

Целый день спят ночные цветы,

Но лишь солнце за рощу зайдет,

Раскрываются тихо листы,

И я слышу, как сердце цветет.

И в больную, усталую грудь

Веет влагой ночной... я дрожу...

(«Я тебе ничего не скажу...»)

Еще более яркий пример «скольжения» между прямыми и переносными значениями и смелого, наперекор «прозаической» логике,

____

1. Насколько он не случаен у Фета, показывают следующие его слова о той же статуе: «Из одежд, спустившихся до бедер прелестнейшим изгибом, выцветает нежно молодой, холодной кожей сдержанное тело богини. Это бархатный, прохладный и упругий завиток раннего цветка, навстречу первому лучу только что разорвавшего тесную оболочку» (А. Фет. Из-за границы. — «Современник», 1857, № 2, стр. 265).

[73]

развития и реализации переносного значения находим в стихотворении 1888 года «Прости! во мгле воспоминанья...»

Если в стихотворении 1856 года «У камина» Фет сперва дает картину тускнеющих углей, а затем стремится передать то настроение, которое возбуждает эта картина, — то в стихотворении «Прости! во мгле воспоминанья...» тепло камина нераздельно с душевным теплом воспоминания о вечере у этого камина. Душевное тепло вызывает контрастные образы «метелей» и «вьюги». Но хотя вьюга в душе, — она студит и заносит снегом:

Где ты? Ужель, ошеломленный,

Кругом не видя ничего,

Застывший, вьюгой убеленный,

Стучусь у сердца твоего?..

Таков и творческий метод Блока, — и подобные стихотворения ясно показывают, насколько поэзия Блока связана с фетовской. Целый ряд символов, характерных для поэзии Блока («метель», «вьюга», «ночь», «сумрак», «заря», «мгла», «весна», «лазурь»), уже приближается к блоковским значениям в лирике Фета.

Эволюцию Фета от импрессионистически окрашенных изображений к созданию символов удобно проследить на одной из любимых тем Фета — теме прихода весны. В 40-е годы приход весны рисуется, в основном, распространением на природу весенних чувств лирика:

В новых листьях куст сирени

Явно рад веселью дня.

Вешней лени, тонкой лени

Члены полны у меня.

(«Весна на юге»)

В 50-е годы приход весны показывается обычно подбором примет, как в уже цитированном стихотворении «Еще весны душистой нега...» или в стихотворении «Опять незримые усилья...»:

Уж солнце черными кругами

В лесу деревья обвело.

Заря сквозит оттенком алым,

Подернут блеском небывалым

Покрытый снегом косогор

и т. д.

[74]

В 60-е годы, в связи с философским углублением темы, подход к ней снова меняется. Фет опять уходит от детализированных описаний, усиливает персонификацию явлений природы, но это персонификация более обобщенная, чем раньше: персонажем предстает уже не куст сирени, а сама весна; конкретные проявления весны заменяются ее символическими атрибутами:

Я ждал. Невестою-царицей

Опять на землю ты сошла.

И утро блещет багряницей,

И всё ты воздаешь сторицей,

Что осень скудная взяла.

Ты пронеслась, ты победила,

О тайнах шепчет божество,

Цветет недавняя могила,

И бессознательная сила

Свое ликует торжество.

Тема дана в настолько обобщенном виде, что друг другу противостоят скудная осень и победная весна; а что весна сменяет не осень, а зиму — это, видимо, при такой степени обобщенности поэтической мысли не играет роли.

В стихотворении есть, в сущности, лишь одна более или менее конкретная черта: «утро блещет багряницей»; здесь сказано о том же, что и в только что цитированном стихотворении («заря сквозит оттенком алым»). Но обратим внимание: имея в виду зарю, Фет говорит не о багрянце, а о багрянице — алом царском плаще, порфире царицы-весны. Царственность и юная свежесть весны объединяются в символе «невесты-царицы», хотя — с точки зрения жизненных реалий — невеста должна бы быть царевной, а не царицей.

Еще менее конкретен образ: «Цветет недавняя могила». Это ведь не значит, что зацвела какая-то могила недавнего захоронения, а значит, что расцветает все, что еще недавно казалось мертвым.

Но вот еще одна разработка той же темы, относящаяся уже к концу 70-х годов:

Глубь небес опять ясна,

Пахнет в воздухе весна,

Каждый час и каждый миг

Приближается жених.

[75]

Спит во гробе ледяном

Очарованная сном, —

Спит, нема и холодна,

Вся во власти чар она.

Но крыла ми вешних птиц

Он свевает снег с ресниц,

И из стужи мертвых грез

Проступают капли слез.

Признаки весны здесь лишь самые общие: ясность неба, весенний воздух, прилет птиц, таяние снега. Тема весеннего возрождения природы воплощается в образы сказки о мертвой царевне, но лишь в виде самых общих символов: приближается жених, спящая в гробу невеста начинает оживать. Это именно символы, а не просто олицетворения. В предыдущем стихотворении под «невестой» прямо разумеется весна; но можно ли сказать, что на этот раз весна названа не «невестой», а «женихом»? Такого несоответствия в грамматическом роде всегда решительно избегает и язык, и фольклор, и поэзия. Вернее сказать, что здесь и жених, и невеста — символы оживающей весенней природы, воплощенной в двух началах: несущем <и воспринимающем возрождение.

Такая «неприкрепленность» символов дает возможность необычайной свободы в выборе атрибутов. Можно пытаться установить зрительные представления, лежащие в их основе. Так, слезы невесты — это, конечно, весенняя капель; ресницы невесты, с которых птицы свевают снег, — это, возможно, ветви деревьев, которые ритмично качаются, когда с них слетают птицы, сбрасывая снег; но эти детали ни в какой мере не складываются в зрительный образ «невесты», так же как невозможно представить себе зрительно связь «жениха» с «крылами вешних птиц».

Творческий путь Фета длился больше полувека. Фет выпустил свой первый сборник в один год с Лермонтовым, а последний — за несколько лет до первых сборников русских символистов. Характеризовать такой длительный творческий путь, такое большое поэтическое наследие одной формулой — всегда, конечно, значит обойти какие-то стороны и подчеркнуть лишь главную тенденцию, основную линию. Поэзия Фета принадлежит к мелодической линии, являясь как бы связующим звеном между поэзией Жуковского и Блока.

Для этой линии характерна значительная степень лирической

[76]

субъективности в подходе и к внешнему миру, и к душевной жизни, стремление прежде всего выразить настроение поэта, значительная деформация словесных значений с переносом смыслового центра на эмоциональные ореолы слова, исключительная роль ритмико- ме л одической стихии.

Близок Фет и к Тютчеву, как представителю этой «мелодической» линии в поэзии. Но в ряде старческих стихов Фет примыкает и к «ораторской» линии Тютчева. Большая близость к Тютчеву характерна именно для поздних стихов Фета.

Символика природы, построение стихотворения на сравнении природы и человека или на основе образа из сферы природы с подразумеваемой аналогией с человеком, философская мысль, то сквозящая за метафорой, то прямо формулируемая в дидактическом стиле, — все это особенно сближает позднего Фета с Тютчевым. Почти стилизованными «под Тютчева» кажутся такие стихотворения 80-х годов, как «Осень», «Ласточки», «Есть ночи зимней блеск и сила...» Здесь и типичные тютчевские составные эпитеты («золото-лиственных уборов», «молниевидного крыла»), и тютчевские ораторские формулы, начинающиеся с «Есть», «Не таково ли», «Не так ли» и т. п., и торжественная архаическая лексика («сосуд скудельный», «всевластный», «всезрящий»). Некоторые строфы кажутся имитациями определенных тютчевских строф, например в стихотворении «Ласточки»:

И снова то же дерзновенье

И та же темная струя, —

Не таково ли вдохновенье

И человеческого я?

Как не вспомнить строфу Тютчева:

О, нашей мысли обольщенье,

Ты, человеческое Я.

Не таково ль твое значенье,

Не такова ль судьба твоя?

М. Горький относил Фета к числу романтиков «с большими или меньшими уклонениями к реализму». 1 Художественные достижения Фета несомненно связаны с развитием реализма в русской литера-

_____

1. М. Горький. История русской литературы. М., 1939, стр. 25.

[77]

туре. Пейзажи Фета, соединяющие пристальную точность наблюдений с эмоциональной выразительностью, роднят Фета с Тургеневым. Передача тонких оттенков переживаний, фиксация беглых настроений в какой-то степени сближает Фета с Львом Толстым, с его «диалектикой души» (по выражению Чернышевского).

Фета вместе с Тютчевым объявляли своими прямыми предшественниками символисты. Известные основания для этого были, но это не дает никакого права отождествлять Фета, как и Тютчева, с символистами. То, что у Фета было тенденцией, резко сказавшейся лишь в немногих стихотворениях, у символистов стало основой творческого метода. С точки зрения общезначимости, естественности, соответствия требованиям художественной правды поэзию Фета нельзя и сравнивать со стихами символистов.

Идейные позиции Фета были враждебны передовой критике его времени. Тем не менее классики революционно-демократической критики ценили талант Фета и никогда не объявляли его поэзию плохой или ненужной; они только сожалели, что поэзия Фета бедна содержанием и оторвана от живой современности, что художник большого таланта не может или не хочет выйти из узкой сферы однообразных мотивов.

Для нашего отношения к поэзии Фета это уже не так существенно. Мы знаем, что Фет — поэт узкого диапазона, и не станем искать в его творческом наследии того, чего в нем нельзя найти. В нашей оценке стихов Фета не может играть определяющей роли и политическая реакционность их автора, сказавшаяся в небольшом числе слабых публицистических и дидактических стихотворений.

Фет вообще написал много слабых стихов, интересных сейчас лишь в историко-литературном плане. Но навсегда вошли в золотой фонд русской поэзии многие его стихотворения, поражающие эмоциональностью, светлым тоном, своеобразной передачей оттенков душевной жизни, тонким чувством русской природы, красотой ритмов, звучаний и мелодий.

Б. Бухштаб

[78]

Цитируется по изд.: Фет А.А. Полное собрание стихотворений. Л., 1959, с. 66-78.

К оглавлению статьи Бухштаба про Фета

Вернуться на главную страницу Фета

ХРОНОС: ВСЕМИРНАЯ ИСТОРИЯ В ИНТЕРНЕТЕ

ХРОНОС существует с 20 января 2000 года,

Редактор Вячеслав Румянцев

При цитировании давайте ссылку на ХРОНОС