Боткин, Василий Петрович

1811-1869

БИОГРАФИЧЕСКИЙ УКАЗАТЕЛЬ

XPOHOC

ВВЕДЕНИЕ В ПРОЕКТ

ФОРУМ ХРОНОСА

НОВОСТИ ХРОНОСА

БИБЛИОТЕКА ХРОНОСА

ИСТОРИЧЕСКИЕ ИСТОЧНИКИ

БИОГРАФИЧЕСКИЙ УКАЗАТЕЛЬ

ПРЕДМЕТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ

ГЕНЕАЛОГИЧЕСКИЕ ТАБЛИЦЫ

СТРАНЫ И ГОСУДАРСТВА

ЭТНОНИМЫ

РЕЛИГИИ МИРА

СТАТЬИ НА ИСТОРИЧЕСКИЕ ТЕМЫ

МЕТОДИКА ПРЕПОДАВАНИЯ

КАРТА САЙТА

АВТОРЫ ХРОНОСА

Родственные проекты:

РУМЯНЦЕВСКИЙ МУЗЕЙ

ДОКУМЕНТЫ XX ВЕКА

ИСТОРИЧЕСКАЯ ГЕОГРАФИЯ

ПРАВИТЕЛИ МИРА

ВОЙНА 1812 ГОДА

ПЕРВАЯ МИРОВАЯ

СЛАВЯНСТВО

ЭТНОЦИКЛОПЕДИЯ

АПСУАРА

РУССКОЕ ПОЛЕ

Василий Петрович Боткин

Василий Боткин.

Егоров Б.Ф.

В.П. Боткин – автор «Писем об Испании»

В конце 1830-х и в первой половине 1840-х годов испанская тема была чрезвычайно популярна в русской литературе, причем более всего в художественно-романтическом освещении. Испания представала перед читателем как экзотический мир пышной природы («лавры и мирты»), пламенной любви, сильных страстей. 1 Даже реалистически трезвый Белинский поддался этому веянию. Восторгаясь, например, драмой Пушкина «Каменный гость», он писал: «Какие роскошные картины волшебной страны, где ночь лимоном и лавром пахнет! <...> Идея Дона Хуана могла родиться только в стране, где жить — значит любить и драться, а быть счастливым и великим — значит быть любимым и храбрым, — в стране, где религиозность доходит до фанатизма, храбрость до жестокости, любовь до исступления, где романтическая настроенность делает героем и кавалера, и разбойника». 2

Это было написано в апреле 1846 г., а в сентябре из-за границы вернулся В. П. Боткин, полный испанских впечатлений, и создал серию очерков о реальной Испании, очерков, которые значительно поколебали все прежние представления русских людей об этом крае и открыли новую страницу в нашей испанистике.

Реальная Испания была совсем не похожа на литературную. Задержанная в своем развитии многовековым деспотизмом, разоренная почти непрерывными войнами и безудержным расточительством двора, Испания вступила в XIX век нищей и отсталой страной, пережившей ряд разгромных поражений в войнах с Англией и Францией.

Однако, когда Наполеону удалось в 1808 г. оккупировать Испанию и посадить на престол своего брата Жозефа, страна нашла в себе силы для сопротивления. Иноземное иго вызвало такой общенародный гнев, какого еще не видывала Испания за всю свою историю, — народ поднялся на партизанскую войну. Были созваны кортесы (парламент), принявшие прогрессивную конституцию (1812). Разгром наполеоновской армии в России ускорил освобождение Испании; с помощью англи-

____

1. См.: Алексеев М. П. «Письма об Испании» 6. П. Боткина и русская поэзия. — Уч. зап. ЛГУ, сер. филолог, наук, 1948, вып. 13, с. 139 и след. В обновленном варианте эта статья опубликована в кн.: Алексеев М. П. Очерки истории испано-русских литературных отношений XVI—XIX вв. Л., 1964, с. 171—206; в дальнейшем: Алексеев.

2. Белинский В. Г. Полн. собр. соч. Т. VII. М„ 1955, с. 569; в дальнейшем: Белинский.

[265]

чан партизаны изгнали французов. Однако при поддержке европейской реакции к власти пришел король Фердинанд VII, разогнавший кортесы в отменивший конституцию.

Восстание в армии под руководством полковника Риего, вызвавшее народное восстание в Мадриде (1820), заставило было короля на время отступить: признать конституцию, созвать кортесы и уничтожить инквизицию. Но европейские монархи поспешили прийти ему на помощь: я Испанию был послан французский экспедиционный корпус, который помог Фердинанду расправиться с кортесами и отменить все прогрессивные законы.

В напряженной обстановке перед смертью Фердинанда VII, когда реакция предполагала возвести на престол своего ставленника — дона Карлоса, брата короля, королева Мария Кристина была вынуждена снова созвать кортесы п пойти на уступки либералам. После смерти Фердинанда (1833) на престол вступила его малолетняя дочь Изабелла, а Мария Кристина стала регентшей, реальной правительницей. В течение шести лет Испанию раздирали затем междоусобные войны между войсками Марии Кристины и сторонниками дона Карлоса, провозгласившего себя королем Карлом V, и лишь в 1839 г. вся страна оказалась во власти Марии Кристины и Изабеллы.

С 1834 по 1843 г. еще непрерывно вспыхивали восстания прогрессистов (К. Маркс называл этот период третьей революцией после восстаний 1808—1814 и 1820—1823 гг.), да и затем, в течение всего XIX века страна будет сотрясаться от революций, от восстаний различных группировок, от дворцовых переворотов и заговоров.

Однако лишь наполеоновская оккупация вызвала в Испании общенародный подъем, все же остальные революции и политические акции первой половины XIX века происходили в верхах; различные группировки стремились опираться на народ, увлекая его на борьбу обещанием благ, по сам парод был слишком забит, слишком невежествен, чтобы хорошо ориентироваться в социально-политических конфликтах и проявлять политическую активность; К. Маркс неоднократно подчеркивал, что испанский народ начала XIX века имел «низкий уровень сознания», что «крестьянство, жители маленьких городов, расположенных вдали от морей, и многочисленная армия нищих в рясах и не в рясах, глубоко проникнутые религиозными н политическими предрассудками, составляли огромное большинство национальной партии». 3

Вот почему испанское общество середины 1840-х годов являло собой удивительный калейдоскоп политических страстей и равнодушия, религиозного фанатизма и презрения к духовенству, традиционной культуры и французского влияния. Во всем этом нужно было разобраться русскому путешественнику, который прибыл в Мадрид летом 1845 г., в момент относительного политического затишья: Марии Кристине, опи-

____

3. Маркс К. Революционная Испания — В кн.: Марне К., Энгельс Ф. Соч., т. 10, с. 439, 437.

[266]

равшейся па консервативное большинство тогдашних кортесов, временно удалось укрепить свою власть.

Задача была трудной, но по своим воззрениям и личным данным Боткин был человеком, которому она в значительной мере оказалась по плечу.

1

Василий Петрович Боткин (1811—1869) свыше тридцати лет находился в самой гуще русской литературной жизни. Его дарили дружбой и любовью Белинский, Бакунин, Герцен, Грановский, Некрасов, Тургенев, Л. Толстой, Фет и много других писателей, ученых, художников. И почти все они считали Боткина лучшим ценителем их произведений. Следовательно, он должен был обладать весьма незаурядными и разносторонними качествами, чтобы привлекать к себе внимание таких крупных и таких разных людей. В исследованиях или воспоминаниях о литературе, искусстве и общественной жизни России 1830—1860-х годов имя Боткина повторяется неоднократно. Иногда авторы считают даже необходимым отвлекаться от основной темы и посвящать ему особые разделы и главы в своих работах. 4 Но специальных исследований о нём очень мало. 5

Юность В. П. Боткина; старшего сына крупного московского чаеторговца прошла в обстановке «темного царства». 6 Впрочем, воспитывался

____

4. См., например: Novas <П. Б. Струве>. На разные темы. II. Г-н Чичерин и его обращение к прошлому. — Новое слово. 1897, кв. 7, апрель, с. 50—61 (в дальнейшем: Novus); Корнилов А. А. Молодые годы Михаила Бакунина, М., 1915, с. 511—557; Пиксанов Н. К. Роман И. А. Гончарова «Обрыв». — Уч. аап. ЛГУ. Сер. филолог, наук, 1954, вып. 20, с. 244—251; Гутьяр Н. И. С. Тургенев. Юрьев, 1907, с. 285—300; Евгеньев-Максимов В. Е. Жизнь и деятельность Н. А. Некрасова. Т. 2. М.—Л., 1950, с. 338—350.

5. Ветринский Ч. В. П. Боткин. — Новое слово, 1894, № 12, с. 39—107; Пруцков Н. И. В. П. Боткин и литературно-общественное движение 40—60-х гг. XIX ст. — Уч. зап. Грозненского пед. ин-та, 1947, вып. 3, с. 49—148; в сокращенном п несколько измененном виде эта работа вошла в статью того же автора «Эстетическая критика» в кв.: История русской критики. Т. I. М.—Л., 1958, с. 444—469; Егоров Б. Ф. В. П. Боткин — литератор и критик. — Уч. зап. Тартуского ун-та, 1963, вып. 139, с. 20—81; 1965, вып. 167, с. 81—122; 1966, вып. 184, с. 33—43; Бухарин А. А. В. П. Боткин (Из истории формирования буржуазного либерализма в России в предреформенпую эпоху). Автореферат канд. дисс. Воронеж, 1972.

6. Боткин писал 26—27 ноября 1861 г. брату Михаилу (который был моложе Васи-лия на 28 лет): «Из моего детского возраста — нет отрадных воспоминаний: добрая, простая мать, которая кончила тем, что беспрестанно напивалась до-пьяна, —  в грубый, суровый отец. И какая дикая обстановка кругом. Но, не-смотря на суровость, — отец, при всем невежестве, был очень неглуп н в сущности добр. Поверишь ли, что память моя сохранила из моей ранней молодости, исполнено такой грязи и гадости, — что даже отвратительно вспоминать себя». — Рукописный отдел Института русской литературы АН СССР (в дальнейшем: ИРЛИ), ф. 365, on. 1, № 9, л. 38.

Даже когда Боткин стал известным литератором, членом кружка Белинского, он вынужден был просиживать в чайном «амбаре» с 10 часов утра до 6 вечера.

Когда подросли другие братья (их у него было 8, да еще 5 сестер), Боткин уже йог чередоваться с ними в службе, но лишь в середине 1850-х годов, после смерти отца, он окончательно освободился от купеческих дел, полностью передоверив братьям торговлю «Боткин и сыновья».

[267]

он в хорошем частном пансионе В. С. Кряжева, где получил основы гуманитарных знаний, а затем всю жизнь самоучкой пополнял свое образование. В конце 1835 г. он познакомился с Белинским, который ввел его в кружок Станкевича. Возможно, по инициативе Белинского, одного из главных сотрудников журнала «Телескоп», Боткин написал для этого издания свой первый труд, увидевший свет, — путевой очерк «Русский в Париже» (1835), особенно ценный описанием визита к Виктору Гюго.

Как и Белинский, Боткин в 1836—1837 гг. попал под сильное влияние М. Бакунина и принял участие в известном споре Белинского и Бакунина о призвании человека (1838): быть теоретиком-философом или практическим деятелем, — причем уже здесь проявились характерные черты Боткина: уклончивость и стремление к «золотой середине». Под влиянием Бакунина Боткин в это время становится активным «гегельянцем», восторженно отзывается о трудах и деяниях радикальных учеников философа в современной Германии (Штраус, Марбах, Фейербах).

В 1838—1839 гг. Боткин довольно активно сотрудничал в журнале Белинского «Московский наблюдатель» в качестве музыкального критика, переводчика Гофмана, очеркиста («Отрывки из дорожных заметок по Италии», 1839). Эстетические воззрения его той поры представляют причудливый сплав гегелевских идей с гофмановским романтизмом. А романтический пафос и лево-гегельянские идеи вели Боткина к «вражде противу существующего порядка». 7

Вместе с Белинским Боткин в начале 1840-х годов участвует в журнале «Отечественные записки», где он опубликовал несколько статей о Шекспире, несколько статей о музыке и живописи, еще один путевой очерк — о Риме, по своей тональности тесно связанный с первым итальянским очерком. Из произведений Боткина этой поры заметно выделяется серия обзоров «Германская литература», в которых он знакомил русского читателя с общественной и эстетической полемикой в немецкой периодике. В первой из статей («Отечественные записки», 1843, № 1) он изложил начало брошюры молодого Энгельса «Шеллинг и откровение». Вообще его обзоры, написанные в духе идей Белинского начала 40-х годов, полны пафоса общественной активности, пронизаны защитой гражданских тем в искусстве.

В середине 1840-х годов Боткин много путешествовал по Европе, в частности летом 1845 г. совершил поездку в Испанию. Благодаря Бакунину он познакомился в Париже с К. Марксом. В эту пору, как и в начале 40-х годов, его воззрения все еще отличаются политическим и социальным радикализмом. В письме к Огареву от 17 февраля 1845 г. из Парижа оп говорит о «свободе, братстве и равенстве», «ненависти к христианству и деспотизму», возмущается французскими «bourgeois-genfflhommes», пы-

____

7. Письмо к М. Бакунину от 10 апреля 1839 г. — ИРЛИ, ф. 16. оп. 9. № 23. л. 21 об

[268]

тавшимися «сдержать движение низших классов»; радуется, что «Германия воспиталась теоретическою отвагой, а это необходимо должно вести к практической отваге». Цель современной философии, считает Боткин, — «сделать свободным не субъекта», «а гражданина». 8 Из этого же письма, судя по отзывам о Мишле, Э. Сю, О. Конпте, видно, что Боткин следил и за философским движением во Франции, и за полемикой по религиозным вопросам (Мишле, Кине, Э. Сю в это время ожесточенно сражались с иезуитами).

Длительное пребывание за границей, в самом центре тогдашнего капиталистического мира, способствовало не только политическому «полевению» Боткина и его окружения (прежде всего Н. П. Огарева и Н. М. Сатина), но и расшатыванию романтической основы их сознания. Развитие буржуазных отношений, тяга к естественнонаучным знаниям, появление и распространение позитивизма оказывали свое воздействие па вчерашних романтиков. Огарев и Сатин в Берлине и Париже занимаются физиологией, анатомией, астрономией. В письме к Огареву от 5 марта 1844 г. Сатин рекомендует адресату (без оценок, впрочем) сочинения О. Конта. 9 Другой член московского западнического кружка Н. Г. Фролов уже очень положительно отзывается о философии и публичных лекциях О. Конта. 10 С неменьшим увлечением занялся позитивизмом Боткин, как видно из писем Огарева к Герцену от 2 февраля 1845 г. 11 и Белинского к Боткину от 17 февраля 1847 г. Белинский оспаривает мнение адресата о Конте как основателе новой философии. Признавая заслуги Конта в разрушении «теологических» методов науки, он отмечает механистичность его метода и непонимание диалектической взаимосвязи явлений; 12 интересно, что Белинский зато высоко оценивал применение позитивизма к опытным наукам, в частности — к физиологии, и поэтому ученика Конта, Э. Литтре, ставил значительно выше учителя. 13 Антидиалектическую сущность философии Конта Боткин разглядел раньше, чем Белинский, что явствует из уже цитировавшегося письма Боткина к Огареву от 17 февраля 1845 г., но, очевидно, затем изменил свое критическое отношение к нему на апологетическое. Параллельно и в связи с позитивизмом Боткин увлекается естественными науками, собирается даже заняться всерьез органической химией; размышляет об экономических и промышленных вопросах. В соответствии с требованиями Конта устанавливать опытным путем закономерные связи явлений, а также под влиянием буржуазной политической экономии Боткин заинтересовался законами промышленного развития, обосновывая это таким

____

8. Литературное наследство, т. 62. М., 1955, с. 786—787; Русская мысль, 1891, № 8, с. 4.

9. Русская мысль, 1891, № 8, с. 7.

10. Там же, № 7, с. 39. Письмо к Огареву от 22 января 1845 г.

11. Огарев Н. П. Избранные социально-политические и философские произведения. Т. II. М., 1956, с. 359.

12. См.: Белинский, т. XII, с. 329—332.

13. См.: Белинский, т. XII, с. 323, 330.

[269]

образом: «Если в мире природы все условливается законами, то задача современной науки отвлекать законы, действующие в мире политическом и промышленном. Дело не в том только, чтобы нападать на то, что есть, а отыскать, почему это есть, словом, отыскать законы, действующие в мире промышленном. И великая заслуга Смита состоит именно в том, что он открыл многие законы, управляющие в промышленности». 14 Собственно говоря, Боткин идет здесь уже дальше Конта, к материалистическому пониманию взаимосвязи сознания и бытия: «Понятия, идеи совершенно обусловливаются общественностию, в которой поставлен человек». 15 Разумеется, это не марксизм, так как «общественность» для Боткина имеет крайне расплывчатый характер, но это — качественный скачок, приближение к материалистической точке зрения, грань, отделяющая позицию Боткина от позитивистской (как субъективно-идеалистической в конечном счете). Однако социальные условия России 1840-х и даже 1860-х годов и, соответственно, развитие философской мысли не позволили передовым общественным деятелям установить принципиальное различие между позитивизмом и материализмом: эмпиричность позитивизма и его полемическая паправленность против идеалистической философии немецких классиков воспринимались ими как свойства наиболее прогрессивного философского метода. Подобной ошибки не избежал даже Чернышевский, который по-настоящему лишь в 70-х годах осознал гносеологический релятивизм и даже нигилизм философии О. Конта, а в 1860 г. еще восторженно отзывался о нем. 16 Не понимал субъективистского характера позитивизма и Боткин, который умудрился поэтому сочетать симпатию К Конту с требованием «отыскать, почему это есть» и с обусловленностью идей «общественностью».

Элементы историзма в воззрениях Боткина сблизили его с Белинским периода «Современника», окончательно отказавшимся в это время от утопических черт мировоззрения: Боткин, например, полностью согласился с отрицательной оценкой Белинским книги утописта Луи Блана «История французской революции» (1847) как субъективистской и антиисторичной. 17

Подобно Белинскому, Боткин и в русском славянофильстве усматривал утопические иллюзий: «В славянском вопросе так, как он поставляется здесь, упущена только безделица — принцип политико-экономический и государственный; это есть не более как романтические фантазии о сохранении национальных предрассудков». 18 Статью Ю. Самарина 19

_____

14. Письмо к Анненкову от 26 ноября 1846 г. — В кн.; П. В. Анненков и его друзья. СПб., 1892, с. 525 (в дальнейшем: Анненков).

15. Письмо к Анненкову от 20 ноября 1846 г. (Анненков, с. 520).

16. Чернышевский Н. Г. Поли. собр. соч. в 16-ти т. Т. VII. М., 1950, с. 166; т. XIV, с. 651—652. . .

17. Ср.: Белинский, т. XII, с. 323, 385, 441, 467; Анненков, с. 542.

18. Письмо Боткина к Анненкову от 28 февраля 1847 г. (Анненков, с. 530).

19. М... 3... К... О мнениях «Современника» исторических и литературных. — Москвитянин, 1847, ч. 2, с. 133—222.

[270]

Боткин охарактеризовал как «мистико-общественный туман», 20 в книге Гакстгаузена, 21 соприкасавшегося своими идеями со славянофильством, он увидел «романтические инстинкты немецкие». 22 И опять же, подобно Белинскому, Боткин счел заслугой славянофилов постановку вопроса о национальности (ибо она для него объективная реальность!) и критику космополитизма (ибо он — абстрактная утопия!). 23

Следование утопизму усмотрел Боткин и в герценовской критике буржуазии. 24 В дальнейшем, в связи с «Письмами из Avenue Marigny» (1847), он станет говорить о «неопределенности» позиции Герцена. 25 В этой критике было рациональное зерно: в мировоззрении Герцена 1847—1848 гг. можно было найти и социально-утопические элементы, и нечеткость положительной программы. Но вопрос в том, с какой точки зрения критиковал эти недостатки сам Боткин. Он считал, что его взгляд — позиция объективного скептика, который восстанет против любого увлечения. Поэтому он почти в каждом письме тех лет к Анненкову, Белинскому, Герцену подчеркивал, что он не защитник буржуазии, видит ее «безобразия» и в России, и на Западе, но хочет заметить и достоинства этого сословия. 26

Однако в действительности скепсис Боткина объясняется тем, что в эту пору он был уже эклектиком-примирителем, противником политического радикализма. В условиях напряженного развития общественной мысли перед революцией 1848 г. в Боткине впервые четко проявился умеренный либерал (хотя зародыши либерализма, мировоззренческие и психологические, были заметны и раньше). Он приветствовал «Перед грозой» Герцена за отсутствие произвольных-решений, за показ сложности и запутанности современных социальных и исторических проблем: здесь он не встретил крайностей «Писем из Avenue Marigny» 27 и принял страстный поиск запутавшегося в противоречиях демократа за родственный ему скепсис эклектика.

Более того, Боткин явно лукавил, заявляя о своем «нейтралитете» по отношению к буржуазии. Действительно, он видел все ее мерзости, и никак нельзя его назвать защитником буржуазии промышленной или торговой. Но как либерал он жаждал не обострения классовой борьбы, а, наоборот, примирения. Поэтому его заветной мечтой было «соединение сословий», он с гневом обрушивается на купечество, пытавшееся обособиться, восторженно приветствует новое уложение русского правительства о выборах городского головы, по которому «сословия дворянское, ку-

____

20. Письмо к Герцену от 25 ноября 1847 г. — Литературное наследство, т. 62, с. 40.

21. Haxthansen A. Studien fiber die inneren Zustande, das Volksleben uod insbesondere die liindlichen Einrichtungen Russlands. T. 1—2. Hannover, 1847.

22. Литературное наследство, т. 62, с. 40.

23. См.: Анненков, с. 538. Ср.: Белинский, т. X, с. 29.

24. См.: Анненков, с. 542.

25. См.: Анненков, с. 551; Литературное наследство, т. 62, с. 44.

26. См.: Анненков, с. 539—540, 542, 551; Литературное наследство, т. 62, с. 46.

27. См. письмо к Герцену от 16 сентября 1848 г. — Литературное наследство, т. 62, с. 45.

[271]

печеское, мещанское и цеховое сошлись вместе», мечтает об уничтожении крепостного права опять же с точки зрения «соединения сословий», так как тогда «торговые дома будут основываться дворянством, и оно выступит на поприще промышленности». 28 Именно о такой надсословной, или, вернее, всесословной, буржуазии мечтал Боткин: «дай бог, чтоб у нас была буржуазия!». 29 Все эти идеи ярко отразятся, как увидим ниже, в «Письмах об Испании».

Вместе с Грановским Боткин боялся и «крайностей» Белинского, то есть якобы резко отрицательных его оценок буржуазии и ее роли в современной жизни Западной Европы, о чем он с тревогой сообщал Анненкову и самому Белинскому в письме от 19 июля 1847 г. 30 На самом деле позиция Белинского в атом вопросе в 1847 г. была значительно более сложной и глубокой, чем у Боткина. Он считал, что необходимо различать буржуазию «в борьбе», когда она «не отделяла своих интересов от интересов народа», и буржуазию «торжествующую»; а главное — необходимо видеть разные ее слои («крупные капиталисты — чума и холера»); негодуя на утопические теории, Белинский подчеркивал исторически прогрессивную роль буржуазии, несмотря на все ее минусы: «Промышленность — источник великих зол, но знаю, что она же — источник и великих благ для общества». 31 Таким образом, отношение Белинского к третьему сословию существенно отличалось от боткинского, хотя у них и были некоторые точки соприкосновения, в частности их сближало признание объективно прогрессивного исторического значения буржуазии. Кроме того, оба горячо желали отмены крепостного права, и оба думали в связи с этим о буржуазии. В письме к Анненкову от 15 февраля 1848 г. Белинский — почти по-боткински — заявлял, что «внутренний процесс гражданского развития в России начнется не прежде, как с той минуты, когда русское дворянство обратится в буржуази». 32 Чрезвычайно реалистически мысливший в ту пору Белинский ясно понимал, что в условиях николаевской России народу нет возможности активно бороться за свое освобождение (между прочим, Белинский, очевидно, не заметил предрево-

_____

28. Письмо к. Анненкову от 20 ноября 1846 г. (Анненков, с. 523).

29. Анненков, с. 551. Эта знаменитая фраза давала повод ко многим истолкованиям. Вульгарно-социологическая трактовка (представление о Боткине как апологете буржуазии) явно несостоятельна в не требует дополнительного опровержения. П. В. Струве, будучи еще легальным марксистом, пытался увидеть в Боткине своего предшественника (Novas, с. 56). Попытка совершенно нелепая. Кстати сказать, Маркс в письме к Анненкову от 28 декабря 1846 г. высмеивал Прудона за стремление примирить все сословия (Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 27, с. 410), а у Боткина ведь точно такие же взгляды, как у Прудона! В основном Боткин избавился от утопических иллюзий, возвысился даже до критики того же Прудона (впрочем, критиковал его не как демократ и материалист идеалиста, а как более трезвый либерал либерала утопического), но в важнейшем социально-политическом вопросе о соотношении сословий впал в настоящую либеральную утопию о классовом мире.

30. См.: Анненков, с. 542.

31. Белинский, т. XII, с. 446—452; ср.: X, с. 353—354.

32. Белинский, т. XII, с. 468.

[272]

люционного потенциала и во Франции в 1847 г.); этим объясняются его резкие реплики в том же письме Анненкову относительно роли народа в истории и упование на буржуазию, от которой зависит «всякий прогресс». Буржуазия для Белинского в этом письме — совокупность энергических личностей, способных вести государство к прогрессу, а народ — к освобождению.

Скептическое отношение к народу проявилось и у Боткина, который писал Анненкову 20 марта 1847 г.: «Я не понимаю этого обожающего поклонения массам; я чувствую глубокое сострадание к их положению, <...> но это не мешает мне видеть все глубокое невежество масс». 33 Однако, если Белинский глубоко страдал от отсутствия революционности в русском крестьянстве, то Боткин был вполне удовлетворен такой ситуацией.

Изменения в социально-политических воззрениях Боткина, естественно, отразились на его литературно-эстетических взглядах.

Вернувшись из-за границы, Боткин в 1846—начале 1847 г. еще полон социально-политического пафоса: в письме к Анненкову от 20 ноября 1846 г. он отмечает, что «сила русской литературы теперь главное состоит в идеологии», «остается только литературной критике освободиться от своего молоха — художественности». 34 Но через несколько месяцев он стал быстро отказываться от радикализма и в эстетической сфере. В письме к Анненкову от 24—25 августа 1847 г. он уже защищает «артистический элемент» и «прелесть бесцельности», отвергает доктринерство любого толка (в том числе, впрочем, и доктрину «чистого искусства»), возвещает «свободу в чувствах и мыслях», «терпимость». 35

Естественно, в этих условиях весьма сложно развивались взаимоотношения Боткина с новой редакцией журнала «Современник», возглавляемой Некрасовым и Белинским. В конце 1846 г. он с сочувствием относился к реорганизации журнала, отрицательно отзывался о Краевском, 36 редакторе «Отечественных записок», которые в 1846 г. покинул Белинский. Некрасов и Белинский начали с Боткиным переговоры о его переезде в Петербург для редакционной работы в «Современнике»; видимо, речь шла о заведовании иностранным отделом: Боткин должен был отбирать зарубежные статьи для перевода на русский язык и опубликования в журнале. 37 Но после одного разговора (в январе 1847 г.) с Некрасовым, где последний не проявил достаточно «терпимости» (Боткин заинтересовался, будут ли в отделе «Науки» печататься компиляции из иностран-ных источников, а Некрасов «жестко» ответил, что редакция хочет «помещать статьи преимущественно о России и оригинальные»), Боткин тотчас же перешел в «Отечественные записки», куда Краевский принял его

_____

33. Анненков, с. 533.

34. Анненков, с. 521.

35. Анненков, с. 546.

36. См.: Анненков, с. 521.

37. См.: Белинский, т. XII, с. 418—419.

[273]

с распростертыми объятиями в пику «Современнику». 38 Белинский стыдил Боткина, требуя отказа от журнала Краевского, 39 но тот примкнул к либеральному кругу Грановского, считавшего, что необходимо поддерживать и «Современник», и «Отечественные записки» как журналы прогрессивного направления.

В связи с «двойной игрой» Боткина между ним и Белинским завязывается интенсивная переписка (за 1847 г. сохранилось 14 писем Белинского и 3 письма Боткина, что составляет около половины всей переписки), в которой особенно интересны споры на литературно-эстетические темы. От Белинского, к концу жизни все усиливавшего гражданский пафос своей критики, не укрылась эволюция общественных и эстетических взглядов Боткина 1847 г. Потому Белинский и дал ему известную характеристику: «Ты, Васенька, сибарит, сластена — тебе, вишь, давай поэзии да художества — тогда ты будешь смаковать и чмокать губами». 40 В сочетании с усилившимися либеральными тенденциями в воззрениях Боткина эти особенности не могли не обнаруживать его существенных расхождений с Белинским.

Некоторое сближение позиций наметилось, впрочем, по отношению к «Обыкновенной истории» Гончарова, однако тут же проявилось, и различие. Боткин согласился с восторженным отзывом Белинского о романе (в его письме к Боткину от 17 марта 1847 г.), но добавил, что Гончаров — мастер «изящной легкости» рассказа, «высокий беллетристический талант» (а беллетрист отличается от истинного художника, который «всюду втирается в глубь и сущность») и что роман наносит удар не только по романтизму, но и по «арифметическому здравому смыслу». 41 Последнее суждение Боткина Белинский повторил в статье «Взгляд на русскую литературу 1847 года», но, касаясь мастерства и легкости Гончарова, счел эти особенности признаком «поэта-художника», приближающегося «к идеалу чистого искусства». 42 Для Боткина истинный писатель-художник из-за своей серьезности и глубины «читается нелегко», 43 поэтому больше удовольствия доставляет изящная (и умная, впрочем) беллетристика; для Белинского же Гончаров — не «беллетрист», а «художник»; но именно «художник», т. е. сторонник «чистого искусства», не проникает вглубь; значительно интереснее поэтому писатели-идеологи типа Герцена, которым «важен не предмет, а смысл предмета». Несомненно, Белинский предпочитал «Кто виноват?» «Обыкновенной истории», у автора которой «нет ничего, кроме таланта», а «нынешние писа-

_____

28. Письмо Боткина к Белинскому от 4 февраля 1847 г. — Литературная мысль, II. Пг., 1923, с. 189.

39. См.: Белинский, т. XII, с. 409.

40. Письмо от 2—5 декабря 1847 г. (Белинский, т. XII, с. 445).

41. Письмо Белинскому от 27 марта 1847 г. — Литературная мысль, II, с. 190.

42. См.: Белинский, т. X, с. 342, 326—327.

43. Возможно, к этой категории Боткин относил Достоевского, о котором оставил весьма интересный отзыв в том же письме к Белинскому: «У этого, при всей его тугости и смуте, есть глубокое чувство трагического» (Литературная мысль, II, с. 190).

[274]

тели имеют еще нечто, кроме таланта, и это-то нечто важнее самого таланта». 44 Когда Боткин еще не отказался от политического радикализма, он также чрезвычайно высоко оценивал «Кто виноват?», что видно из его письма к Герцену от 18 августа 1846 г. 45 Но в 1847 г. Боткин в основном восторгался «Обыкновенной историей», а о «Кто виноват?» говорил лишь вскользь. 46

Совершенно противоположным оказался подход критиков к повести Григоровича «Антон Горемыка». Белинский прошел мимо идеализации персонажей, мимо длиннот, потрясенный разоблачением в повести пороков крепостного права (письмо к Боткину от 2—6 декабря 1847 г.). 47 А Боткин остался недоволен повестью за художественные недостатки, как видно из того же письма Белинского.

Из-за подобных различий возник спор и по поводу «Записок охотника». Смысл полемики заключался в том, что Белинский больше оценил социально-типическую сущность образов, а Боткин — художественность рисунка, тонкую наблюдательность, поэтизацию природы. 48

Пути бывших друзей все более расходились. До разрыва дело еще не дошло. Более того, споры носили пока именно дружеский характер. И Белинский, и Боткин прислушивались к мнениям оппонента и даже повторяли иногда удачное выражение или мысль товарища, если они соответствовали их взглядам. Но в целом их принципы и методы все более и более рознились, и неизвестно, сохранились ли бы в дальнейшем дружеские отношения между ними (смерть Белинского в мае 1848 г. оборвала дискуссии), тем более что европейские революции 1848—1849 гг., вызвавшие в России серию репрессий, еще более оттолкнули Боткина в сторону либерализма.

2

В таких условиях готовились и печатались боткинские «Письма об Испании». Понять их содержание и изменения суждений их автора можно лишь при учете его сложной эволюции в 1845—1849 гг. Ведь в основу текста были положены, очевидно, реальные испанские письма Боткина 1845 г. В 1846 г. начало цикла с исправлениями и дополнениями было подготовлено автором для альманаха Белинского «Левиафан». 49 Напечатаны же «Письма об Испрнии» были в «Современнике» — первые три из них в 1847 г., последние три — уже после февральской (1848) французской революции, в 1848—1849 гг. В 1851 г. появился еще отдельный очерк о Гранаде, продолжающий цикл. Так что в этом произведении

_____

44. Белинский, т. X, с. 319, 327.

45. Русская мысль, 1892, К 8, с. 9.

46. См., например, его письмо к Герцену от 25 ноября 1847 г. (Литературное наследство, т. 82, с. 40).

47. См.: Белинский, т. XII, с. 445. Ср.: т. X, с. 347.

48. См.: Литературная мысль, II, с. 190—192; Анненков, с. 553—555.

49. См.: Белинский, т. XII, с. 209.

[275]

как бы отразился весь идеологический путь автора во второй половине 1840-х годов.

«Дореволюционные» три письма в основном посвящены политическому и социальному положению тогдашней Испании, немалое место там занимают также описания испанских женщин, природы, быта (в последних же трех, помимо природы и женщин, будет идти речь лишь об истории Испании). 50 Обилие серьезных суждений политического и экономического характера в «Письмах об Испании» дало повод П. Б. Струве считать Боткина чуть ли не учеником Маркса и чуть ли не предшественником марксизма в России. 51 Особенно выделял Струве следующую фразу: «Ничто не служит таким верным барометром степени просвещения, на какой находится общество, как его политико-экономическое устройство п его политико-экономические понятия, меры и распоряжения, и самое верное изображение цивилизации какой-либо страны было бы описание ее экономических отношений и учреждений <...> Англия доказала высокую степень своей цивилизации особенно тем, что поставила законы политико- экономические в основу своего государственного управления» (наст, изд., с. 102—103). Народник В. А. Мякотин оказался дальновиднее легального марксиста Струве и верно заметил, что «для Боткина экономические идеи и учреждения являлись не причиной, а признаком известного состояния цивилизации». 52 Впрочем сам Мякотин привел несколько примеров, из которых видно, что Боткин иногда признавал влияние экономических факторов на политическую жизнь: так, протест каталонцев против закона о рекрутстве он объяснил нуждой промышленной Каталонии в рабочих руках; причину слабой революционной активности народа он усматривает

_____

50. Вначале Боткин предполагал написать для «Отечественных записок» особую статью «Взгляд на историю Испайин за три последних века» (ср.: Белинский, т. XII, с. 411, 563): «Содержанием ее будет истощение Испании правлением ее королей, из которых один другого ничтожнее и бессмысленнее» (письмо к А. А. Краевскому от 19 ноября 1847 г. — Отчет Имп. Публичной библиотеки за 1889 год. СПб., 1893. Приложение, с. 91; в дальнейшем: Отчет ИПБ), но, очевидно, убоялся цензуры, которая и так сократила его перевод труда французского историка Ф. А. Минье «Антонио Перес и Филипп II» (Отечественные записки, 1847, № 10, 11; о цензурном вмешательстве см.: Отчет ИПБ, с. 90). Вероятно, некоторые исторические материалы, собранные Боткиным, и вошли позднее в текст «Писем об Испании». Интересно, что здесь много раз говорится именно о «трех веках» новой истории Испании (указано А. Звигильским).

51. См.: Novus, с. 50—51.

52. См.: Мякотин В. Новые слова о старых деятелях. — Русское богатство, 1897, № 11, отд. II, с. 98. Н. И. Пруцков, однако, считает Боткина «одним из пред-шественников струвианской ревизии марксизма» и апологетом буржуазии (Пруцков Н. И. В. П. Б откин и литературно-общественное движение 40—60-х гг. XIX ст., с. 82—83, 86). Как видно, это упрощенная и односторонняя характеристика. Впрочем, подобный взгляд высказывался и раньше (см.: Ф р и ч е В. М. Русский социализм в художественной литературе. — Печать и революция, 1923, II, с. 67—68). Неточно, хотя более глубоко, взгляды Боткина соотнесены с марксизмом и струвианством в книгах: Рязанов Д. Карл Маркс и русские люди сороковых годов. Пг., 1918, с. 97—98; Сакудин П. Н. Русская литература и социализм. М., 1924, с. 283—286.

[276]

в относительной материальной обеспеченности испанского крестьянина и т. п»

Однако суждение, вырванное из контекста, никогда не может объяснить систему и метод автора в целом. Мякотин в полемике со Струве пытался сформулировать именно общие принципы Боткина, утверждая, что «политические и экономические порядки, мифология и искусство являются» для него «одинаково порождениями национального характера». 53 Но и это определение односторонне. Национальный характер, вообще национальность для Боткина — не первопричина; он понимал (и это не было уже новостью в середине XIX века!), что национальность создается и развивается исторически. Первопричин общественно-политических фактов Боткин просто не знает, чем и объясняются его откровенные заявления о «необъяснимости» некоторых исторических событий (письмо IV) и даже всего современного состояния Испании (письмо II) или его скептические сентенции по поводу истории, которая «не знает никакого другого права, кроме силы и хитрости», и по поводу сомнительного прогресса человечества (письмо II). Если же Боткин и заводит речь о факторах, движущих историю, то ими оказываются идеи. «Три века правительственного безумства» в Испании объясняются оторванностью знати от «идей современной себе цивилизации»; зато влияние философии энциклопедистов повлекло за собой изменения в жизни страны 54 (впрочем, с другой стороны автор отмечает, что одиночки-просветители оказывались совершенно бессильными перед лицом инквизиции). Равнодушие испанского народа к политическим переворотам наверху, к конституциям и т. п. объясняется в разных местах книги разными причинами;- то бесчеловечным угнетением, то отсутствием в народе передовых идей. Последним же обусловливается отсутствие революционных настроений в массах (письмо I), в то время как в другом месте речь идет о материальном довольстве народа (письмо II); это не помешало автору в третьем месте говорить, наоборот, о бедности испанцев и их участии в революционной борьбе: «Народу, привыкшему ко всякого рода лишениям, без промышленности, без торговли, нечего было терять в этих волнениях» (письмо III). Затем относительный классовый мир в Испании объясняется отличием ее истории от исторического пути Франции и Англии: там сословная вражда происходит якобы от племенной ненависти покоренных к завоевателям, 55 в Испании же дворянство не было пришлым

_____

53. Мякотин В. Указ. соч., с. 99.

54. Ср. также удивление Боткина перед «фантастическим» возрождением арабских племен, «проснувшихся» «на голос Магомета» (письмо II).

55. Идея о происхождении сословной борьбы во Франции и Англии из вражды пришедшего покорителя и завоеванного племени была подробно разработана в кругу французских романтических историков, особенно в сочинениях О. Тьерри, хотя своими корнями уходит в XVIII век (см.: Алпатов М. А. Политические идеи французской буржуазной историографии XIX века. М.—Л., 1949, с. 29—84; Реизов Б. Г. Французская романтическая историография. Л., 1956, с. 75—102). Боткин, несомненно, был хорошо знаком с трудами О. Тьерри; в кругу его друзей серьезно изучались работы французского историка: Герцен перевел на русский язык «Recits des Temps meravingiens» («Рассказы о временах меровингских». — Отечественные записки, 1841, № 2, отд. II, с. 45—83), не говоря уже о Грановском, который знал Тьерри кКак специалист по средним векам.

[277]

племенем. Таким образом, общий эклектизм Боткина оказался, особенно заметным применительно к истории: ему никак пе удавалось здесь свести концы с концами. Во всяком случае заманчивая формула «понятия, идеи совершенно обусловливаются общественностию, в которой поставлен человек» (см. выше на с. 270) на деле оказывается лишь смутной догадкой, не повлиявшей на методологию автора в целом.

Зато либеральные социально-политические идеалы Боткина весьма заметно проявились в «Письмах об Испании». Его эволюция в сторону либерализма не могла не отразиться в таком значительном произведении. И здесь, как. и в частных письмах, чуть ли не главной идеей оказывается мечта о классовом мире и единстве. Поэтому с таким упоением и рассказывает Боткин об отсутствии резкого антагонизма народа и привилегированных сословий и даже об «уважении» аристократов к простым испанцам, об уверенности каждого нищего в своем равенстве с грандом (письма I, II). Но Боткин не мог не видеть в Испании классовой и местнической вражды — он вынужден это признать, однако говорит об этом мельком и явно осуждающе. Он критикует феодальные пережитки и распри между провинциями (письма I, IV), выступает против федеративности, за единство, за сильную централизованную власть, усматривая в ней исторический прогресс (в этом он сходился с поздним Белинским). С другой стороны, он неоднократно сетует на притеснения, которые терпят промышленность и торговля, на неподвижность, закостенелость перегородок и порядков, мешающих свободе торговли и хозяйственного развития (письма I, II, IV). В сознании либерала вместе с идеей классового мира, равенства и свободы естественно сочетаются понятия законности и терпимости (письма I, II, III, IV, V). Здесь следует подчеркнуть диалектическую противоречивость исторической ценности последних двух категорий, особенно терпимости. Будучи во всех смыслах консервативной в периоды революционного подъема, терпимость (как и вся либеральная идеология в целом) в условиях деспотического строя содержит значительные позитивные элементы. Не нужно путать, однако, философско-политическую либеральную терпимость (толерантность) с христианскими призывами к милосердию и непротивлению: она может их включать в себя, но может и противостоять им. Главное в другом: при самодержавном режиме, насильно навязывавшем исключительно единую, монархическую линию в политике, идеологии и т. п., либералы, защищая буржуазно-демократические, формы жизни, приводили читателей и слушателей к выводу, что могут существовать и другие общественные устройства, психология, идеи, не зависимые от господствующих в стране начал, а это уже расчищало место для понимания как реакционности деспотизма, колониализма и т. п., так и возможности существования более радикальных, чем проповедуемые либералами, социально-политиче-

[278]

ских институтов. Разумеется, последнее уже выходило за рамки либеральных желаний.

Именно либеральные принципы позволили Боткину чуть ли не впервые в истории передовой русской мысли 56 так горячо выступить в защиту народов Востока и Юга: «Европейская цивилизация хвалится общечеловеческими элементами; но отчего она с такими насилиями прокладывает себе путь? Отчего эти миллионы народов, живущих возле нее, не только не чувствуют к ней никакого влечения, но соглашаются лучше погибнуть, нежели принять ее? <.. .> Может быть, этой цивилизации недостает еще многого, может быть, она должна совершенно преобразиться, для того чтоб пристали к ней Азия и Африка <...> у миллионов народов Азии и Африки жизнь сложилась совершенно противоположно европейским стремлениям» (наст, изд., с. 128—129). Вероятно, далее следовали еще более резкие суждения о притеснениях колониальных пародов европейцами, но цензурное вмешательство вырвало эту часть текста. (Цензурный характер последующих многоточий совершенно бесспорен: разрушена логическая связь отрывков). 57 Показательно, что данные мысли высказаны Боткиным в последних статьях цикла, относящихся к 1849—1851 гг., т. е. к самому свирепому периоду из «мрачного семилетия».

Страстная защита самостоятельности народов Азии и Африки, в частности арабов, имела и другой смысл. Либерал — противник разрушения, ликвидации, сторонник status quo, сторонник сохранения традиций. Исторически сложившаяся самобытность народа не только вызывает у него мысль о праве народа на самостоятельность, но и привлекает как экзотика, как оригинальное, ни на что не похожее явление. Этим отчасти объясняется такой повышенный интерес Боткина к национальной специфике Испании, ощущаемый на протяжении всего цикла статей, и то сожаление, с которым автор говорит о разрушительном проникновении европейской (по существу буржуазной) цивилизации в испанские нравы, о постепенном уничтожении национальной экзотики (письмо IV). Боткин желал бы не замены одного другим, а слияния: он жаждет воздействия «народности» на передовые слои общества — и, соответственно, — умеренного использования лучших достижений цивилизации народной массой (письмо I).

На испанский народ он возлагает большие надежды. Боткина-идеолога очень привлекают его национальные черты: «Всего более заставляет верить в будущность Испании редкий ум ее народа. Когда имеешь дело с людьми из простого народа, совершенно лишенными всякого образования, невольно изумляешься их здравому смыслу, ясному уму, легкости и свободе, с какими они объясняются» (письмо I); Боткину — любителю

_____

56. Отношение декабристов и революционных демократов к Востоку было значительно более сложно: эта тема еще ждет своего объективного исследователя.

57. Последние письма, очевидно, в целом мало пострадали от цензуры, так как но содержали острого и злободневного политического материала, зато относительно письма I имеются сведения о существенном искажении текста (см. статью А. Звигильского).

[279]

искусств — нравится поэтическая натура испанца, богатство его народной поэзии; характерно, что и в манерах, психологии, и в искусстве испанцев Боткин подчеркивает свободу, понимаемую не только как непринужденность, по и как отсутствие европейской (цивилизованной) условности; наконец, Боткина-«сенсуалиста» не может не прельщать искренность и свобода чувства, господствующие в испанских нравах, «обожание тела» (письма III, IV).

Если ко всему сказанному еще добавить, что большую часть «Писем» Боткин писал в обстановке революционных потрясений в Европе, репрессий и страха в России, то вполне понятно, что Испания с ее «игрушечными» революциями представлялась чуть ли не землей обетованной, где человек, уставший от европейской суеты, 58 может насладиться в идиллическом окружении: «В голове у меня нет ни мыслей, ни планов, ни желаний; <...> мне кажется, я растение, которое из душной, темной ком- паты вынесли на солнце: я тихо, медленно вдыхаю в себя воздух, часа по два сижу где-нибудь над ручьем и слушаю, как он журчит, или засматриваюсь, как струйка фонтана падает в чашу... Ну что если б вся жизнь прошла в таком счастье!».

Итак, начал Боткин свои «Письма об Испании» с изложения бурных политических событий в стране, а кончил «обломовщиной» (приведенная цитата — заключительные строки книги).

3

В «Письмах об Испании» не так много страниц посвящено проблемам эстетики, искусства, литературы (собственно говоря, о современной испанской литературе вообще нет речи — Боткин ее, видимо, не знал), однако разбросанные по всей книге отдельные очерки и суждения интересно дополняют картину уже известной нам по статьям и письмам Боткина эволюции его теоретико-эстетических взглядов.

Определяющим — особенно это чувствуется в первой половине книги — было воздействие идей Белинского. В произведениях искусства Боткин усматривает живые испанские типы: «мадонны Мурильо — увлекательно-прелестные севильянки, со всею живостию и выразительностию своих физиономий» (наст, изд., с. 72); в арабской архитектуре он видит отображение недавнего кочевого быта: «У архитекторов арабских, кажется, была только одна цель — придать всему характер легкости и как бы беспрестанно напоминать о кочевом шатре пустынь. В этом именно и состоит величайшая оригинальность мавританской архитектуры» (наст, изд., с. 185).

Даже чисто, казалось бы, технические особенности живописи Мурильо, например, яркость, разнообразие красок и тонов, Боткин объяс-

____

58. Это не мешало Боткину постоянно жаловаться в «Письмах» па отсутствие в Испании комфорта и тонких яств; с каким восторгом описывал он свой приезд в английский Гибралтар!

[280]

пнет связью с действительностью: «... эту дивную красоту своего колорита взял он с женщин своего родного города»; «В природе тени прозрачны, и именно своими тенями, проникнутыми светом, Мурильо превосходит всех колористов» (наст, изд., с. 68, 71).

Понимая большую роль религиозной идеологии в средневековом обществе, Боткин объясняет этим идеологическим воздействием многие черты искусства арабов, в том числе замечает опосредованное влияние религии (через культуру быта) на планировку домов и на архитектуру: стремление скрыть свою частную жизнь от посторонних глаз приводило мусульман к нарочитому противопоставлению суровых и опрощенных фасадов зданий изощренному богатству внутреннего убранства. «Арабская архитектура лучше всякой философии истории объясняет судьбу этого народа» (наст, изд., с. 186).

Аналогичные причинно-следственные связи Боткин находит и у испанцев; исторически объясняемая гипертрофированная роль католичества в жизни страны и оторванность ее от античных культурных традиций (впрочем, Боткин ошибочно связывает оторванность с арабским завоеванием) помогают автору книги понять особенности испанской живописи, прежде всего тягу художников к изображению страстных религиозных чувств, доходящих до исступления: «В Испании живопись развилась на почве, возделанной фанатизмом и инквизициею <...>, под влиянием духовенства самого невежественного и варварского. Итальянские художники, изучая прекрасную форму в произведениях древних, нечувствительно приняли в себя и их пантеистический дух. Испания, издавна враждебная к римлянам и прежде всех европейских стран сделавшаяся вполне христианскою, еще более была отрезана от античных преданий завоеванием арабов. Семи-вековая борьба с исламизмом сохранила испанскому католицизму страстный, восторженный характер, знаменовавший первые века христианства, между тем как в Европе он давно уже был ослаблен» (наст, изд., с. 69—70).

С другой стороны, Боткину важно, что такие выдающиеся художники, как Мурильо, изображают мир «в поразительной истине и реальности» (наст, изд., с. 69).

Недаром раздел письма III, посвященный Мурильо и вообще испанской живописи, был одобрен Белинским. 59 В последние годы жизни Белинский особенно интенсивно ратовал за «реальность» в искусстве (ср. «приземленную» трактовку им образов «Сикстинской мадонны» Рафаэля как в воспроизведения аристократических типов царицы и царя). 60

В духе реалистического метода, с использованием диалектики Гегеля, Боткин анализирует и многие частные аспекты искусства, например, интересно рассматривает, как ограничения, налагаемые Кораном на живопись (запрещалось изображение людей и животных), изощряли умение

_____

59. См.: Белинский, т. XII, с. 453.

60. Белинский, т. XII, с. 384.

[281]

и фантазию арабских мастеров в области орнамента и художественного письма; хорошо показывает в связи с этим, как в арабской архитектуре тяжелый, плотный камень становится воздушным, как ажурная кисея.

Заметно стремление Боткина выделять индивидуальность художников после анализа общеэпохальных признаков: в творчестве Веласкеса он отмечает живость портретов, у Мурильо — страстность и идеализированность религиозного переживания, у Сурбарана — мрачный аскетизм монашества.

Однако в эстетических суждениях автора «Писем об Испании» можно усмотреть и зародыши либеральных тенденций, которые, впрочем, пока, на грани 40-х и 50-х годов, при мощном воздействии круга Белинского еще не дали обильных плодов, а лишь прорастали отдельными суждениями; да и нужно учесть, что некоторая недифференцированность идеологии передовой русской интеллигенции 40-х годов далеко не во всех пунктах давала возможность. противопоставлять радикализм Белинского «золотой середине» либеральной группы во главе с Грановским (куда все более и более тянулся Боткин). При острой борьбе с реакционерами или славянофилами начинающиеся разногласия внутри «своего» лагеря невольно сглаживались. Так, известная «синтетичность» художественных симпатий Боткина может быть истолкована и как реалистическое расширение «приемлемых» тем, и как приближение к зыбкой грани всеядности, например, в равных похвалах всем темам и образам Мурильо: «Этому человеку все доступно: и самая глубокая, сокровенная мистика души,, и простая, вседневная жизнь, и самая грязная природа» (наст, изд., - с. 69). Впрочем, при конкретном анализе оказывается, что Боткину отнюдь не безразлично одинаковы все темы и картины; что в его симпатиях и антипатиях начинают проявляться именно либеральные вкусы: Боткина прельщают «нежная и любящая» душа художника, изображение «кротости и сострадания», «милосердия», «благодарности и безответной преданности», «свежих, бодрых», прекрасных лиц; и, наоборот, «зловещая бледность монахов Сурбарана» (наст, изд., с. 73) явно неприятна автору «Писем».

В книге чувствуется также и романтическая закваска, видимо, глубоко пустившая корни, ибо, зная дальнейший путь Боткина, особенно усиление романтических тенденций в его статьях первой половины 50-х годов, мы можем интерпретировать «Письма об Испании» как своеобразный переходный мостик между наследием романтической молодости Боткина и его романтическими музыковедческими и литературно-критическими статьями начала 1850-х годов.

Культ чувства, «природности» художника, даже своеобразная радость по поводу отсутствия культурной традиции (например, у Мурильо), интерес к импровизации и народной поэзии — все это имеет истоки в статьях Боткина 30-х годов и еще дальше, у его учителей, немецких романтиков. А некоторые акценты в подобных высказываниях ведут к поздним статьям Боткина: «В Мурильо невообразимое отсутствие всего условного, типиче-

[282]

ского, 61 рутинного <...>, это природа во всей своей индивидуальности, яркой жизни, проникнутая поэзиею сердца, идеальностию, но не условною, не теоретическою или сверхъестественною, а глубоко человеческою идеальностию, понятною всякому простому, неопытному глазу» (наст, изд., с. 73-74).

4

После «Писем об Испании» в условиях продолжающегося «мрачного семилетия» Боткин почти исключительно пишет музыкально-критические статьи, проникнутые романтическим-пафосом и лиризмом; он интересно истолковывает творчество Шопена, а в статье «Н. П. Огарев» (1850) дает тонкую, хотя и односторонне романтическую характеристику поэзии соратника Герцена.

К середине 1850-х годов, в связи с оживлением в русском обществе, Боткин несколько «оттаял» и осмелел, подружился на короткое время с Некрасовым, пишет вместе с ним для «Современника» публицистико-критические обзоры «Заметки о журналах», насыщенные идеями демократической эстетики и полемикой с «чистым искусством».

Однако укрепление в «Современнике» радикальных сил, твердая позиция Чернышевского путают осторожного и либерального Боткина; он снова в 1856 г. отшатывается в антидемократический лагерь и пишет одну из программных статей в защиту «чистого искусства» — «Стихотворения А. А. Фета» (1857), которую ему, благодаря И. И. Панаеву, удалось опубликовать в «Современнике». Это была последняя статья Боткина в этом журнале, да и вообще последняя его печатная литературно-критическая статья.

Дальнейшее обострение социальных конфликтов в России испугало Боткина и во многом обусловило его отказ от журнальной, литературной деятельности. После 1857 г. он главным образом снова путешествует, лишь эпизодически возвращаясь к искусствоведческим работам и путевым очеркам (например, в «Русском вестнике» 1859—1860 гг. публиковались его статьи о лондонской жизни, особенно интересные дальнейшим развитием общественных идеалов, проповедовавшихся в «Письмах об Испании»).

После польского восстания 1863 г. Боткин становится консерватором-монархистом, вместе с Фетом пишет яростно отрицательную рецензию на роман Чернышевского «Что делать?» (ее, впрочем, не решился напечатать редактор «Русского вестника» М. Н. Катков не потому, что был «левее», а потому, что боялся даже негативной пропаганды революционного романа).

В последние годы жизни, тяжело болея, Боткин почти полностью отказывается от творческой деятельности.

____

61. Под типическом Боткин понимал обобщенно-условное и эпигонски-«штампованное» следование классическим правилам.

[283]

Многолетнее его молчание и откровенный консерватизм воззрений привели к тому, что поколение 60-х годов почти забыло о существовании былого соратника Белинского и Бакунина, и, когда он умер, то П. В. Анненкову в некрологе 62 пришлось напомнить современникам о роли Боткина в истории русской литературы и общественной мысли, разумеется, подчеркивая главным образом его заслуги как человека эпохи Белинского.

Эволюция Боткина как мыслителя и литератора, да и вообще как личности была, таким образом, сложной и своеобразной. Никто не может сравниться с ним по числу «зигзагов», резких колебаний от демократизма (чуть ли не революционного) к крайнему консерватизму, от передовой публицистики к защите «чистого искусства».

Сложный сплав художественного чутья, недюжинного ума, широкого круга знаний с опасной «гибкостью» мышления, переходящей в приспособленчество, в преклонение перед силой и модой, и с либеральной тягой к «золотой середине» — все это заметно сказалось на стиле статей и очерков Боткина и, может быть, всего более — на стиле «Писем об Испании».

Произведения Боткина написаны умно, тонко, интересно, хорошим литературным слогом, отразившим завоевания русского художественного и публицистического языка 30—40-х годов (благодаря творчеству Пушкина, Лермонтова, Гоголя, Белинского, Герцена). Однако стиль Боткина чрезмерно гладок, почти нейтрален, в нем нет острой шероховатости индивидуальных поисков. Вообще Боткин был чужд строкой энергичности мысли и стиля, даже в самые радикальные периоды своей деятельности он никогда не употреблял иронию или сарказм, совершенно не умел пропагандировать и полемизировать. 63 Да эти свойства его литературной манеры к тому же органически вытекали из идеала «золотой середины». Последнее обусловило все-таки стилистическое и грамматическое своеобразие боткинских фраз: их нарочитую нечеткость, обилие «оговорочных» предложений, обилие вопросов— полу-обращений к читателю, полу-сомнений, обилие зыбких многоточий в конце периода.

Великолепное знание разных видов искусств давало Боткину материал для интересных сравнений и параллелей литературы и музыки, живописи и архитектуры. Несколько странными на этом эстетическом фоне выглядят его «гастрономические» сравнения, хотя в них очень ярко отражается сущность эстетического чувства Боткина: искусство воспринималось им как личная, чуть ли не физиологическая радость.

Когда писателю удавалось органически соединить эстетический пафос с насущными общественными проблемами, то возникали значительные — и весьма сложные — произведения, надолго пережившие его время. К такого рода произведениям относятся и «Письма об Испании».

____

62. Санкт-петербургские ведомости, 1869, 13 октября, № 282.

63. Он писал, например, Некрасову 22 сентября 1855 г.: «Я вовсе не смыслю в полемике и тем более в насмешке» (Голос минувшего, 1916, № 10, с. 97).

[284]

5

В истории русского путевого очерка «Письма об Испании» занимают своеобразное место. Наиболее эффектно было бы противопоставить книге Боткина, с одной стороны, сентиментально-романтическую литературу, которую В. А. Жуковский демонстративно хвалил за отсутствие фактов и идей, 64 с другой — фактографические очерки, насыщенные реакционными мыслями, например, «Год в чужих краях» М. П. Погодина (М., 1844) или «Отрывки из заграничных писем. 1844—.1848» Матвея Волкова (СПб., 1857). Такое противопоставление ярко оттенило бы новаторское превосходство «Писем об Испании».

Однако в русской очерковой литературе имелась и другая традиция, у истоков которой находятся два знаменитых «путешествия» XVIII в.: «Путешествие из Петербурга в Москву» А. Н. Радищева (хотя, конечно, эта книга не столько путевые очерки, сколько идеологический фундамент, идеологическая традиция для последующих реальных путевых очерков) и «Письма русского путешественника» Н. М. Карамзина, которого Белинский назвал Колумбом, открывшим Европу широкому читателю. 65 В русле этой традиции возникли и труды декабристов, особенно заграничные очерки Н. А. Бестужева («Записки о Голландии 1815 года» и «Гибралтар»), и «Путешествие в Арзрум» Пушкина. 66 В этих произведениях можно найти те черты, которые украшают и «Письма об Испании» Боткина: свежие картины быта, нравов, культурной жизни; образ путешественника, глубоко осмысливающего виденное и не таящего свое личное, индивидуальное отношение ко всему описываемому; живой язык, приближающийся к разговорной речи. На фоне таких прекрасных образцов уже нелегко доказывать идеологическое, литературное, жанровое новаторство Боткина. Несомненно, он учитывал опыт выдающихся предшественников. Учитывал он и достижения русской и мировой литературы своего времени, в том числе и становление реализма в европейской очерковой литературе, например, метод испанского костумбризма (см. об этом в статье А. Звигильского, с. 293), который охватил не только словесное искусство, но и живопись: сборник бытовых зарисовок «Испанцы в собственном изображении», 67 подобно аналогичным изданиям во Франции и в России, явно был в поле зрения Бот-

_____

64. В рецензии на «Путешествие в Малороссию» кн. П. Шаликова (1803): «Не будем же искать в этой книге ни географических, ни топографических описаний... мы не узнаем, сколь многолюден такой-то город, могут ли ходить барки по такой-то реке, и чем больше торгуют в такой-то провинции — мы будем бродить вместе со странником, куда глаза глядят... вздохнем близ могилы его друга, освещенной лучами заходящего солнца, и вместе с ним вспомним о прошедшем. ..» и т. д. (Жуковский В. А. Полн. собр. соч. Т. III. Пг., 1918, с. 11).

65. В очерке «Николай Алексеевич Полевой» (1846) —Белинский, т. IX, с. 677.

66. Об истории русской очерковой литературы см. статью «Традиции боевого жанра (Пути развития русского очерка)» — в кн.: Костелянец Б. Творческая индивидуальность писателя. Критические очерки и статьи. Л, I960, с. 431—547.

67. Los espafioles pintados рог si mismos. Т. I—II. Madrid, 1843.

[285]

кина. Но особенно заметно воздействие на Боткина, человека из круга Белинского — Герцена, метода русской «натуральной школы», становящегося метода критического реализма.

Главная, заслуга и новаторство автора «Писем об Испании», пожалуй, заключаются в изображении почти неизвестной русскому читателю окраины европейского континента (а также совершенно неизвестной северной Африки) и в осмыслении изображаемого с позиций русской прогрессивной интеллигенции середины XIX в., поэтому именно в то время успех книги был особенно велик.

Новизна темы, благородство идей, умный и тонкий анализ увиденного автором обеспечили успех «Писем об Испании» и в последующих поколениях. Академик М. П. Алексеев убедительно показал в уже упоминавшейся статье сильное воздействие книги и на очерковую литературу об Испании, и на прозу, и на поэзию России второй половины XIX в.

Известность книги перешла и в XX век. По воспоминаниям Анастасии Цветаевой, чрезвычайно высоко оценивал труд Боткина А. М. Горький: «Боткинские письма из Испании не сравнимы ни с чем в литературе. Единственная книга, написанная русским о другой стране». 68

В последние годы снова усиливается интерес к «Письмам об Испании»: он объясняется отчасти растущей ролью арабских государств, по, главное, цепью сложных и перспективных изменений на Пиренейском полуострове. А если добавить к этому, что для всех помнящих о трагедии республиканской Испании 30-х годов испанская тема — одна из самых дорогих, заветных, высоких, то новое издание. «Писем об Испании», первой серьезной русской книги об этой стране, оказывается весьма и весьма своевременным и современным.

_____

68. Цветаева А. Воспоминания. М., 1971, с. 464.

[286]

Цитируется по изд.: Боткин В.П. Письма об Испании. Л., 1976, с. 265-286.

Вернуться на главную страницу В.П. Боткина

ХРОНОС: ВСЕМИРНАЯ ИСТОРИЯ В ИНТЕРНЕТЕ

ХРОНОС существует с 20 января 2000 года,

Редактор Вячеслав Румянцев

При цитировании давайте ссылку на ХРОНОС