Родственные проекты:
|
Славянофильское направление в начале 60-х г. XIX века (1)
(См. эту статью в формате
PDF).
В 40-50-х годах славянофильство возникло и оформилось как философское и
идеологическое течение, сосредоточенное преимущественно на достаточно общих
вопросах философии истории и религиозного сознания, сводимых в единый фокус
проблематики национального самоопределения, оформления национального
самосознания. Для последующей истории славянофильского направления наиболее
важен тот факт, что славянофильство не подразумевало какой-либо определенной
программы действий - некоторое практическое единство вытекало скорее из близости
образа жизни, среды, воспитания, т.е. носило практически-бытовой, а не
идеологический характер (2).
Смерть Николая I и быстрая фактическая либерализация режима (3) в первые годы
правления Александра II давали новые возможности общественной деятельности,
решительное расширение публичного пространства, но для славянофилов они
оказались, как сетовал Хомяков, едва ли не преждевременными, поскольку
практическая программа у славянофилов отсутствовала, а сам персональный состав
славянофильского кружка был весьма ограничен. Ключевая проблема, стоявшая перед
славянофилами – конституироваться в качестве общественного направления,
оказалась фактически нереализуемой, в частности по той причине, что в отношении
конкретных направлений государственных реформ славянофилы выступали наряду с
другими течениями широкого либерального спектра, отличаясь преимущественно
риторикой.
Назревавший кризис славянофильства усугубился смертью большинства наиболее
ярких его представителей – в 1856 г. умер И.В. Киреевский, в 1860 – А.С. Хомяков
и К.С. Аксаков. Получив известие о смерти Хомякова, И.С. Аксаков писал А.И.
Кошелеву 7 октября 1860 г.:
«Для меня точно потемки легли на мир, точно угасло светило, дневным светом
озарявшее нам путь… Теперь для нас наступает пора доживанья, не положительной
деятельности, а воспоминаний, доделывания [выд. нами – А.Т.]. История нашего
славянофильства, как круга, как деятеля общественного, замкнулась» (4).
Спустя три месяца, вернувшись в Москву после смерти своего брата Константина,
Аксаков писал Ю.Ф. Самарину:
«Мне нужно с тобою видеться и поговорить, но не о себе, и не об эмансипации,
а о тех обязанностях, которые наложила на нас связь с умершими, о наследстве,
ими оставленном, об общественном положении славянофильства, о том, разойтись ли
нам, или теснее соединиться… создавать ли новый орган литературный, или
отказаться от деятельности литературной» (5).
Различие между двумя письмами довольно характерное; если непосредственная
реакция Аксакова на смерть Хомякова – ощущение конца славянофильства и задачей
оказывается сохранение памяти (6), то уже три месяца спустя речь идет о
необходимости определить «общественное положение славянофильства» в новых
условиях, о том, чтобы «теснее сойтись» и «создать… новый орган литературный»,
которым станет основанная в 1861 г. Аксаковым газета «День». Начиная новое
издание, Аксаков стремится обратить его в новый орган славянофильского
направления (продолжательницу серии славянофильских изданий конца 1850-х годов:
«Русской Беседы», «Молвы», «Паруса»), выступить хранителем традиции,
одновременно (этой задаче соответствует предпочтение газеты журналу) стремясь
вдохнуть новую жизнь в славянофильство, представить последнее как актуальное
направление, откликающееся на основные вопросы современной жизни.
Стремлению сделать «День» общенаправлеческим изданием, однако, существенно
препятствуют два разнородных обстоятельства. С одной стороны, это личные
качества редактора – И.С. Аксаков, человек страстный и увлекающийся, с трудом
умел сотрудничать с кем бы то ни было, готовый превратить любой второстепенный
вопрос в вопрос принципиальный; стремление выступить в объединительной,
консолидирующей роли и стать новым лидером направления, не умерялась
способностью к компромиссу – выступая, например, с защитой «средней линии»,
Аксаков в то же время был склонен понимать ее не как ситуационно-вынужденную, а
в качестве единственно-истинной, отсекая более крайние позиции. С другой
стороны, помимо личных качеств редактора, обретению «Днем» направленческого
характера препятствовала и фактическая малочисленность публицистических
дарований среди славянофилов – наиболее даровитый в этом отношении Ю.Ф. Самарин
с головой ушел в работу по крестьянскому делу, только в наиболее важных случаях
откликаясь небольшими публикациями, другие же представители направления либо
также были погружены в практические задачи, не имея времени и сил для регулярной
публицистической активности (кн. В.А. Черкасский, А.И. Кошелев), либо были
слишком пассивны, склонны к барской лени (В.А. Елагин). Фактически во все время
издания «Дня» Аксаков испытывал острую нехватку рядовых сотрудников, в том числе
и по этой причине вынужденный прибегать к псевдонимам и написанию фальшивых
«корреспонденций». В письме к Ю.Ф. Самарину от 5 мая 1863 г. И.С. Аксаков
сообщает: «Касьянов – это я, но держи это в секрете. Я же написал и письмо от
финна, от которого здешние финляндцы в восторге и признают его вполне выражением
финского созерцания общественного и политического. Что же делать: вы никто не
пишите, и приходится писать разными перьями» (7).
В начале 1860-х годов все большее значение приобретают вопросы национальной
политики – в первую очередь в связи с ростом проявлений националистических
настроений в Польше по мере ослабления репрессивного режима и готовности
императорского правительства на далеко идущие уступки (и формирование ожидания
еще больших уступок в силу непоследовательности и недоучета впечатления,
производимого на общественное мнение, со стороны правительства). Реакция
славянофилов, естественным образом весьма чувствительных к национальным
вопросам, была в целом благожелательной – Аксаков осторожно и терпимо
высказывался на страницах «Дня» о взглядах лидера формирующего «украинофильства»
Костомарова, общее отношение к национальному вопросу укладывалось в рамки
широкого либерализма. В отношении польского движения славянофилы формулировали
программу предоставления полякам широких возможностей самостоятельного развития
в рамках «этнических границ», стремясь разграничить польский вопрос как вопрос
национального развития от политических притязаний на восстановление Речи
Посполитой. М.Д. Долбилов отмечает: «Пропагандировавшийся в 1861 – 1862 годах на
страницах аксаковского “Дня” способ решения “польского вопроса” […] не был лишь
отражением славянофильской теории о самобытности каждой “народности”. Он
мыслился в славянофильском кружке моделью “славянской политики”, которую
следовало навязать дестабилизированной Австрии, а также залогом польской подмоги
в окончательном разрушении империи Габсбургов» (8). Пока ситуация в Царстве
Польском и в Западных губерниях оставалась формально мирной, славянофилы могли
позволить себе не акцентировать имевшиеся между ними разногласия по поводу
дальнейшей политики в Польше. Так, в конце ноября – в начале декабря 1861 г. кн.
В.А. Черкасский писал И.С. Аксакову по поводу статьи последнего в № 6 «Дня»:
«[Статья] образцовая, если только исключить из нее несколько строк, в коих
намекается на возможность очистить Польшу теперь и у границы ее ждать, пока
совершится над нею процесс внутреннего ее разложения или, так сказать,
самосгорания. Эта мысль, по моему мнению, неверна. То, что Вы предлагаете,
равносильно немедленной войне с Польшею и новому, неизбежному и для нее и для
нас порабощению нами. Конечно, Вы не того желаете и не того ищете; мы не можем
теперь покинуть Польшу, ибо тут немедленно образовывается пустое место; а
природа не терпит пустоты ни в мире физическом, ни в мире нравственном. Польша
должна быть нами занята, покуда не воскреснет, и (как необходимое последствие
этой практической посылки) Польша должна быть нами воскрешена и нами
организована; мы должны не покинуть ее, но дать ей прочную остойчивость и
династию; но – увы! мы не можем этого сделать, покуда не решимся расчесться с
Австриею и обменять Польшу на Галицию, а на это не хватает, кажется, ни денег,
ни сил. Вот – наша трагическая сторона; здесь-то именно может литература оказать
огромную помощь, обнародовав во всеобщую известность и дав право гражданства и в
России и в Польше плану, которого дипломатия наша покуда не может еще признать,
но который она должна будет осуществить, когда дело созреет в общественном
сознании двух стран – России и Польши» (9).
Черкасский фиксирует расхождение во взглядах с Аксаковым и старается убедить
последнего в нереалистичности занятой им позиции, однако ситуация на тот момент
не мыслится требующей однозначного, прямо определенного выбора – Польша пока еще
может рассматриваться и как возможный выгодный ресурс, средство влияния на
Австрия, потенциально – ее разрушения изнутри (10). Январское восстание 1863
года радикально меняет перспективу, и в новых условиях Аксаков, в качестве
редактора «Дня» стремившийся выражать консолидированную славянофильскую позицию,
фактически предпочел устраниться – почти весь первый месяц восстания газета
выходила без передовых статей (11). В.А. Твардовская отмечает, что «судя по
обсуждению… не пропущенных цензурой статей в литературных салонах Москвы,
Аксаков в первые дни восстания метался между идеями “опереться на сейм, в коем
дать место крестьянскому сословию” или же “предоставить Польшу собственной
анархии”» (12). Характерно, что и в дальнейшем Аксаков продолжал избегать
определенных суждений относительно политики в отношении Польши, делая основной
акцент на русской политике в Западных губерниях – поскольку здесь среди
славянофилов существовало бесспорное единство взгляда на данные территории как
на исконные русские земли и согласие в отношении политики русификации (при
сомнениях относительно методов осуществления последней).
Однако кризис в рамках славянофильского направления произошел несколько позже
– зимой 1863-1864 г., когда по приглашению Н.А. Милютина к разработке реформ в
Царстве Польском были привлечены кн. В.А. Черкасский, Ю.Ф. и П.Ф. Самарин, а
позднее и А.И. Кошелев. Если до этого разногласия можно было пытаться примирить
более или менее обтекаемыми формулировками или умолчаниями, то теперь, когда
большинство известных славянофилов оказались вовлечены в практическую
деятельность в Царстве Польском, радикальное расхождение во взглядах
нивелировать не получалось. Ф.В. Чижов в своем дневнике называл Черкасского и
Кошелева «ренегатами славянофильства» (запись от 18 мая 1864), Елагин в письме к
Аксакову говорил о «стыде» при памяти за 1863 – 1865 гг. (13), и тот и другой
призывали Аксакова к гласному отречению от славянофилов, участвовавших в
реформах Царства Польского. Аксаков не пошел на открытое «отречение», но пытался
сохранить хотя бы относительное единство прежнего славянофильского круга, с
готовностью жертвуя «периферийными» в рамках славянофильства лицами. В мае 1864
г. он писал Ю.Ф. Самарину, первоначально отмежевавшись от взглядов Елагина (14):
«Я все-таки внутренне рад, что ты не участвуешь в администрации, рука в руку
с диктатурой. Зачем, какие же славянофилы Черкасский, Милютин и даже Кошелев»
(15).
Самарин отвечал на это письмо резко, отказываясь отделять себя от своих
коллег по администрации Царства Польского:
«…Мы отличаемся необыкновенною готовностью тотчас же принять на себя роль
судей над всяким из нас, кто только возьмется за дело, ни с того ни с сего
заподозрить его намерение, наконец, отступиться от него и предать анафеме…, но,
признаюсь откровенно, я не воображал себе, чтобы этот общий наш порок мог дойти
до такого сумасбродства, до какого он дошел в Василье Елагине, и чтобы это
сумасбродство могло найти поддержку в Чижове, даже до некоторой степени в тебе.
[…]
Я понимаю, что Елагин рассердился на тебя; он, по крайней мере,
последователен. […] Ты знаешь очень хорошо, что я шел рука об руку с властью в
польском деле, что я участвовал в составлении диктаторского проекта о
крестьянах, что я подписал его, что я настаивал на необходимости диктаторских
средств для приведения его в исполнение и что я устранился от участия в
теперешних распоряжениях единственно потому, что мое здоровье расстроено.
Следовательно, нравственно я вполне прикосновенен к делу, я в нем участник, я
несу за него всецело и нераздельно с другими нравственную ответственность; хочу,
чтоб все это знали и не принимали никаких в мою пользу изъятий [выд. нами –
А.Т.]» (16).
Кошелев, в свою очередь, сначала долго колебался, опасаясь за репутацию,
принять приглашение возглавить финансовую администрацию Царства Польского, а
затем старался отмежеваться от своих коллег (17). В результате к 1865 – 1866 гг.
прежний славянофильский кружок окончательно распался – личные контакты,
прерванные из-за бурных разногласий по польскому вопросу, были до некоторой
степени восстановлены, но идейные расхождения только углубились. 30 мая 1866 г.
Самарин писал кн. Черкасской:
«В настоящую минуту партии у нас так сгруппировались, что ни к одной из них
пристать нельзя, а один в поле не воин» (18).
Польское восстание и последующие события вызвали распад прежнего
славянофильства на два, с некоторой долей условности, выделяемых лагеря:
- одна группа, в лице Елагина, Чижова, а в дальнейшем и Кошелева, стремилась
сохранить понимание славянофильства как варианта либерализма – и, закономерным
образом, приходила к выводу об исчерпании славянофильства в качестве
самостоятельного направления. Кошелев, в частности, утверждал, что
славянофильство «теперь», т.е. в 60-70-е годы, невозможно – оно растворилось в
других направлениях, став историей;
- вторая группа, представленная Аксаковым и Самариным, стремится продолжить в
новых условиях усилия прежнего славянофильства по формулировке и утверждению
национального самосознания и соответствующего понимания задач государственной и
общественной деятельности.
С точки зрения представителей первой группы, позиция, например, Аксакова
представляется максимально далекой от прежнего славянофильства. Кошелев,
описывая события 1880-1881 г., отмечает: «И.С. Аксаков с немногими своими
единомышленниками проповедовал в своей “Руси” какой-то странный возврат к
самобытности, позволял себе самые резкие выходки против либералов, против
правового порядка и пр. и ограничивался общими фразами насчет предлагавшихся им
преобразований» (19). Но если учесть позицию противной стороны, то позволительно
сказать, что спор шел о том, что является наиболее существенным, определяющим в
идейном наследии прежнего славянофильства – общая либеральная позиция или
попытка сформулировать национальное самосознание. В первом случае, разумеется,
славянофильство исчерпало себя – во втором, напротив, поскольку проблема
национальной политики только начинала осознаваться в качестве ключевой задачи,
стоящей перед Российской Империей, славянофильство оказывалось актуальным, или,
по крайней мере, способным вновь обрести актуальное значение.
Таким образом, характеризуя историю славянофильства в первой половине 1860-х
гг., следует согласиться с тезисом Н.И. Цимбаева, что «расхождения в польском
вопросе привели к распаду старого кружка московских славянофилов» (20). События
1863 г., вызвавшие резкий поворот в общественных настроениях, до сих пор
недостаточно обстоятельные проанализированные с точки зрения их значения в
истории русской общественной мысли, оказали решающее влияние на развитие многих
из отечественных идеологических направлений. И.С. Аксаков в письме от 30 июня
1863 г. убеждал Елагина: «любовь к России должна пересилить отвращение к
казенному порядку» (21). Осознание ценности существующего государства и его
хрупкости, требующей поддержки, легко в основу «благодетельного переворота», по
выражению Феоктистова (22), определившего формирование мощного консервативного
движения 1860-х – 1880-х гг. и одним из направлений которого стало позднее
славянофильство Ю.Ф. Самарина и И.С. Аксакова.
Примечания:
1. Исследование выполнено в рамках гранта от Совета по грантам Президента
Российской Федерации (2011 г.). Тема: «Национальное самосознание в публицистике
поздних славянофилов»; № гранта: МК-1649.2011.6.
2. Даже по отношению к вопросу о крепостном праве среди славянофилов не
наблюдалось единства – И.В. Киреевский вообще весьма скептически относился к
идее отмены крепостного права.
3. Либерализация 2-й половины 1850-х – начала 1860-х годов носила фактический
характер – большая часть ограничений, снятых de facto, продолжала действовать de
jure еще на протяжении нескольких лет, а иные вновь были введены в практику
применения после 1866 г.
4. Цит. по: Цимбаев, Н.И. И.С. Аксаков в общественной жизни пореформенной
России / Н.И. Цимбаев. – М.: Изд-во МГУ, 1978. С. 69.
5. Письмо от 12 января 1861 г. Цит. по: Цимбаев, Н.И. И.С. Аксаков… С. 69.
6. Отметим, что славянофильский кружок оказался весьма деятелен и, что
важнее, последователен в сохранении памяти и творческого наследия своих
деятелей. К 1860 г. Кошелев и Елагин подготавливают и издают сочинения
И.В. Киреевского, в 1861 г. выходит приложением к последнему номеру «Русской
Беседы» поминальный сборник Хомякова, готовится издание сочинений последнего,
наибольшее значение в котором придается богословским статьям. В подготовке
последних к печати участвуют княгиня Черкасская и Гиляров-Платонов (переводившие
брошюры и статьи Хомякова с французского и английского), а общую редакцию взял
на себя Ю.Ф. Самарин. Следует отметить, что деятельность по сохранению и
упрочнению памяти характерно и для последующих лет – славянофилы деятельно
участвуют в издании «Русского Архива» (Бартенев был близок к славянофильству и
некоторое время даже редактировал «Русскую Беседу», не ужившись, правда, с
издателем и официальным редактором Кошелевым), Д.Ф. Самарин, а в дальнейшем его
сыновья предпримут образцовый по меркам того времени в редакционном отношении
труд по изданию сочинений Ю.Ф. Самарина, А.Ф. Аксакова при помощи Ор.Ф. Миллера
и С.Ф. Шарапова издаст сочинения И.С. Аксакова и начнет публикацию его
переписки. Если общественная, а тем более государственная активность
славянофилов была далеко неровной и не слишком удачной, то в умении сохранить
память, зафиксировать традицию они оказались полноценным воплощением
собственного учения, преодолевая то беспамятство, на которое сетовали как на
коренной недуг русской культуры.
7. Цит. по: Цимбаев, Н.И. И.С. Аксаков… С. 82.
8. Долбилов, М.Д. Русский край, чужая вера: Этноконфессиональная политика
империи в Литве и Белоруссии при Александре II / М.Д. Долбилов. – М.: Новое
литературное обозрение, 2010. С. 193.
9. Цит. по: Долбилов, М.Д. Указ. соч. С. 806, прим. 78.
10. В этом можно видеть попытку реализовать долгосрочные планы, в наличии
которых австрийское правительство подозревало российскую сторону при заключении
Венского трактата.
11. В сентябре 1863 г. Катков в полемике с Аксаковым не преминул напомнить
ему об этом обстоятельстве: «“День” упрекает нас, зачем мы сказали, что голос
нас, при начале польского мятежа, раздавался одиноко. […] Мы нисколько не думали
обидеть газету “День”. Но просим ее припомнить, как сама же она в те времена
жаловалась, что во всей русской журналистике по польскому делу раздается только
голос “Московских Ведомостей”. Она ссылалась на какие-то препятствия, замыкавшие
ее уста, и указывала на пустой квадрат во главе своих нумеров, где большими
буквами значилось: “Москва, такого-то числа”. Препятствия всегда были, и всегда
бывают; но когда поднимаются вопросы великие, вопросы народные, от которых
содрогается каждая фибра в живом человеке, тогда препятствия сглаживаются сами
собой, – а, наконец, если некоторые наши фантазии или даже и зрелые мнения не
могут быть вполне высказаны, то неужели та торжественная и вместе так скорбная
минута не могла пересилить самолюбия, не могла заставить отложить до другого
времени то, что встречало себе препятствие? Не все же в русском чувстве, которое
тогда просилось наружу, не все же встречало препятствия и не могло высказаться!
Ведь нашла же газета “День” впоследствии возможность говорить и о польском
вопросе, и о русском народном чувстве» [Московские Ведомости. 1863, № 195, 7
сентября // Цит. по: Катков, М.Н. Собрание передовых статей «Московских
Ведомостей». 1863 год. – М.: Типография В.В. Чичерина, 1897. С. 521].
12. Твардовская, В.А. Идеология пореформенного самодержавия (М.Н. Катков и
его издания) / В.А. Твардовская. – М.: Наука, 1978. С. 26.
13. Цимбаев, Н.И. Славянофильство (из истории русской
общественно-политической мысли XIX века) / Н.И. Цимбаев. – М.: Изд-во МГУ, 1986.
С. 80.
14. О Елагине Аксаков писал в том же письме: «конституционалист и с
аристократическими тенденциями – и настолько уже не славянофил» [Цит. по:
Цимбаев, Н.И. Славянофильство… С. 81].
15. Цит. по: Цимбаев, Н.И. Славянофильство… С. 81.
16. Цит. по: Нольде, Б.Э. Юрий Самарин и его время / Б.Э. Нольде. – М.:
Изд-во Эксмо, 2003. С. 522.
17. Кошелев, А.И. Записки Александра Ивановича Кошелева (1812 – 1883 годы). С
семью приложениями / Издание подготовила Т.Ф. Пирожкова. – М.: Наука, 2002. С.
103 – 104; Чичерин, Б.Н. Воспоминания. В 2-х тт. Т. 1 / Б.Н. Чичерин; предисл.,
примеч. С.В. Бахрушин. – М.: Изд-во им. Сабашниковых, 2010. С. 315.
18. Цит. по: Цимбаев, Н.И. Славянофильство… С. 81.
19. Кошелев, А.И. Указ. соч. С. 168.
20. Цимбаев, Н.И. Славянофильство… С. 81.
21. Цит. по: Цимбаев, Н.И. И.С. Аксаков… С. 112.
22. Пресняков, А.Е. Воспоминания Е.М. Феоктистова и их значение //
Феоктистов, Е.М. За кулисами политики и литературы (1848 – 1896). Воспоминания /
Е.М. Феоктистов. – М.: Новости, 1991. С. 6.
Далее читайте:
Андрей ТЕСЛЯ
(авторская страница).
Славянофилы (справочная
статья).
Тесля А.А. Значение 1863 года в истории русской
общественной мысли. (См. эту статью в формате
PDF).
Обсудить этот материал можно в ЖЖ автора -
http://mestr81.livejournal.com/
|
