Родственные проекты:
расход пара, запчасти. |
Руслана ЛЯШЕВА
Всё смешалось в доме Облонских
1. Консерватор-авангардист Михаил Угаров
Всё смешалось в литературном доме Облонских, но,
конечно, в пределах стиля. Купила я в «Библио-Глобусе» на Мясницкой книгу
Михаила Угарова «Обломoff», включающую пьесы и повесть (M.: ЭКСМО, 2006),
изданную в серии «Иной формат», но нашла в ней вовсе не то, что соответствует
стилю non fiction. От документальной публицистики спектакля «Сентябрь.doc.» –
визитной карточки «Театра.doc» и его режиссёра Угарова, модного драматурга и
лидера течения «Новой драмы», – в этой книжке нет и следа.
Не поспешила ли критик Наталья Иванова из журнала
«Знамя», где позаимствован издателями термин «иной формат», зачислить в союзники
участников прогремевшего в столице течения «Новой драмы», когда выдвинула новый
лозунг: «Литература.doc»? Тут ребусы почище, чем у постмодернистов. Наоборот, на
излюбленном постмодернистами римейке глаз и душа отдыхают от навороченности
ребусов; сплошной кроссворд, и вдруг передышка – «Обломoff», пьеса в друх
действиях, одиннадцати сценах по мотивам романа И.А. Гончарова «Обломов», ну то
есть римейк (в переводе с аглицкой мовы – переделка). Переделка совершена
незначительная; к числу знакомых нам по роману Гончарова персонажей (Илья Ильич,
Захар, Штольц, Ольга и Пшеницина) добавился Аркадий. Молодой воспитанник Венской
психиатрической школы, прославленной именами Зигмунда Фрейда, Карла Юнга,
Альфреда Адлера, выполняет в пьесе Угарова роль резонёра, объясняющего на сцене
вместо автора «болезнь» Ильи Ильича Обломова.
Любопытен диалог философа Обломова, полёживающего на
русском диване в персидском халате, и доктора Аркадия, прошедшего научную выучку
на Западе.
Аркадий. Ваша болезнь называется – TOTUS.
Обломов. Что это значит?
Аркадий. Это редкая болезнь, с нею уж никого почти
не осталось. Наверное, вы один и есть. Все остальные – p-le-m-le, tutti-frutti,
смесь, ни то ни сё. Но это и позволяет им выжить. Я должен сказать вам прямо,
ведь мы с вами старые друзья... Мужайтесь, Илья Ильич... Ваш диагноз несовместим
с жизнью, и прогноз практически нулевой... Вы скоро умрёте.
Пауза.
Обломов. Как, вы говорите, она называется? Эта
болезнь? Totus? Заморочили вы меня своей латынью... Непонятно мне. Что есть –
Totus?
Аркадий. Целый. Целый человек. Такой жить не может.
Обломов (после паузы). Понятно. Спасибо. Хорошо, что
не врёте. Так лучше. И эти глупости с врачебной тайной... Хорошо, что не
соблюдаете. Тоже спасибо. (Пауза. Усмехнулся.) Значит, p-le-m-le – жить будет? И
tutti-frutti – тоже? Полчеловека, четверть человека, осьмушка и одна
шестнадцатая – все живы... А бедный Totus – нет?
Аркадий. Нет.
Обломов. Я же говорил – человек умер... (Дрогнувшим
голосом.) Ну и ладно. (Громко.) Не хотите ли чаю? (Кричит.) Захар! Чаю неси! У
нас гости! Агафья Матвеевна! Пирогов несите! И водки! Ваня! Маша! Идите сюда!
Где вы все?»
К этой цитате надо добавить, что Илья Ильич покорно
принял диагноз-приговор, в финале пьесы персонажи с любовью и жалостью
вспоминают покойного барина. Эпилог написан не мягкосердечным Гончаровым, а
твёрдой рукой нашего современника, трезво оценивающего нынешние рефорсы и
историческую ситуацию: целый человек в эпоху глобализма не нужен, не выживет.
Однако с таким выводом Михаила Угарова
аргументированно спорят (негласно) авторы статей из двухтомного сборника «А.С.
Хомяков – мыслитель, поэт, публицист» (M.: Языки славянских культур, 2007), в
котором опубликованы материалы Международной научной конференции, состоявшейся
14 – 17 апреля 2004 года в Литературном институте им. A.M. Горького. М.А.
Смирнов в статье «Философия» всецелого разума» А.С. Хомякова», В.А. Викторович в
статье «Выяснение» славянофильства: от Хомякова к Достоевскому» доказывают, что
«целый» человек, который представлен в концепции славянофила А.С. Хомякова и в
произведениях Ф.М. Достоевского, и есть русский человек, иными словами человек с
православным менталитетом (сформированным христианской религией и русской
культурой). Участники конференции в 2004 году, посвящённой 200-летию Алексея
Степановича Хомякова, с оптимизмом оценивали будущее «целого» человека.
М.А. Смирнов, например, утверждает: «Развиваемая
Хомяковым схема «всецелого разума» имеет такой теоретический потенциал, что на
её основе в ближайшее время может возникнуть что-то вроде русской неоклассики в
философии. Если это произойдёт, то тогда обнаружит себя связное философское
пространство, в котором правит бал некая фундаментальная традиция».
Во как! Оказывается, возможен римейк не только по
произведениям классической прозы, но и по работам мыслителей и философов (вот бы
кто-нибудь «изобразил» римейк по книгам Владимира Соловьёва!).
Вернёмся, однако, к своим баранам – четвертушкам и
осьмушкам человеков, ибо они как раз и являются персонажами остальных пьес
Михаила Угарова, а также повести «Разбор вещей». В итоге напрашивается общий
вывод о книге, что удачнее всего драматург-авангардист Михаил Угаров
«засветился» именно на поле консервативной русской культуры, хотя и сделал это в
форме острой полемики. Всю остальную часть книги можно объединить под заголовком
«Плюшкин off», поскольку там и осьмушку человека найти весьма затруднительно:
психологические лабиринты, обманки, «игра ума» самого автора, обилие деталей и
вещей, собранных как бы Плюшкиным. Так что книга Угарова – двойной римейк
произведений Гончарова и Гоголя. Отражает это нашу пореформенную эпоху?
Безусловно!
2. Кто косит под Андрея Платонова
Лидия Сычёва так и шпарит рассказ за рассказом в
стиле non fiction, хоть в книгу загляни (Сычёва Лидия. Вдвоём. М., Андреевский
флаг, 2003), хоть почитай публикации в периодике. Но невозможно представить её
прозу на страницах журнала «Знамя», где вроде бы самое место для подобного
стиля, поскольку рубрика «non fiction» как раз и включает невымышленные сюжеты.
Ан нет, не тот коленкор. Здесь только с либеральным «личиком» пускают в калашный
ряд.
Я уже писала, что невымышленная проза, точно
схватывающая реальность, граничит с «новым журнализмом» газетчиков; в частности,
рассказ Сычёвой «Бизнес» о русском «бизнесмене» – торговце газетами в
электричке, раздавшем их бесплатно, соприкасается с репортажами молодых
журналистов «АиФ». Сычёвой вторит журналист и прозаик Владимир Синенко в
рассказе «Вот уеду в город» (Североказахстанский литературно-художественный
журнал «Провинция», 2005, № 1). Колоритный персонаж обрисован достоверно:
«Вольке сорок. Это высокий мужик с крупной головой, выражение лица у него всегда
одно и то же: рот приоткрыт, маленькие, близко посаженные глаза смотрят не то
лукаво, не то глупо, и когда он говорит, под заячьей губой открываются верхние
гнилые зубы – нижние давно выбиты». Не красавец; средней внешности человек, как
и бизнесмен у Сычёвой. Прежде бы сказали, человек, мол, массы, но точнее видеть
в подобном типаже народный характер. Ведь славянская душа – у пассажира
московской электрички или у шоферюги в североказахстанском целинном посёлке –
такой мелкотой, как торговля, не может довольствоваться. Волька после смерти
матери занялся «бизнесом», торговля водкой, поначалу успешная, закончилась
широкой пьянкой с дружками и банкротством. Отчего же неприкаянность? Да от того,
что русская душа баксом, то есть деньгами и властью, не наполняется под завязку,
не раздувается от чванства; и при наличии копейки ей чего-то не хватает для
полноты бытия – скорее всего, идеала. Вот и спускает русский «бизнесмен» свой
«капитал» так, что «гудит посёлок, трещат по ночам заборы, лают псы».
Протрезвевший Волька «не обнаружил ни цветного телевизора, ни магнитофона, лишь
на заплёванном и забросанном окурками полу валялись глянцевые журналы, на
которых явственно отпечатались следы больших грязных подошв» (так и вспомнишь
новый фильм Андрея Кончаловского – «Глянец»!).
Неужели безыдеальный цейтнот; вот тебе, бабушка, и
Юрьев день, и стабилизец!
Подсказку, как ни странно, даёт Андрей Платонов; оба
автора – во всём различные – Лидия Сычёва и Михаил Угаров косят под Платонова.
Угаров-то ограничивается внешней стилизацией под персонажей, создавая своих
«человеков-четвертушек» и «человеков-осьмушек» вроде Захара Павловича из
«Чевенгура», которого в депо прозвали Три Осьмушки Под Резьбу, но умственные
«приколы» так и остаются игрой интеллекта автора. Никакая стилизация до сути
Платонова не дотянется. Лучше Льва Шубина не скажешь: «Неправильная» гибкость
языка Платонова, прекрасное «косноязычие его, «шероховатость» фраз, особые,
столь характерные для народной речи «спрямления» – всё это своеобразное мышление
вслух, когда мысль ещё только рождается, возникает, «примеряется» к
действительности» (КЛЭ, т. 5, М., 1968, стр. 791).
Для Захара Павловича в «Чевенгуре» прозвище Три
Осьмушки Под Резьбу придумал не писатель, а народ: народная стихия расставляет
акценты и именует умельца по его таланту сделать из железа любое изделие. В
сущности, «косноязычие» Платонова – это стиль non fiction 20-х годов прошлого
столетия: тугой замес крестьянской лексики, религиозных терминов, революционной
фразеологии и обыденной бестолковщины. Стоит открыть «страницы «Чевенгура» – и
обжигаешься о текущую лаву народного самосозерцания и самоосмысления, не
остывшую ничуть за истекающее столетие. Конечно, интеллектуал Михаил Угаров тут
и рядом не стоял.
Сычёва, уроженка Воронежкой области, прекрасно
понимает, ни того народа, который окружал мелиоратора Андрея Климентова в 20-е
годы, сменившего в прозе фамилию на Платонов, ни той речи, которая была у него
на слуху, не осталось и в помине, поэтому она зашла к знаменитому земляку с
другого боку. Под стать Платонову она пытается понять душу народа – всё так же
ли доверчив русский человек? Остался ли он «чевенгурцем», готовым воплощать
новую утопию, теперь не социализма и коммунизма (в отдельно взятом уездном
городке Чевенгуре), а глобализма и рыночного капитализма? Работая, как шахтёр,
обушком откалывающий куски антрацита, добывает она документальным стилем
зарисовки современной жизни народа. Таков рассказ Лидий Сычёвой «На Белорусской
площади» («Литературная Россия», 2007, № 33 – 34).
Это прямой репортаж с митинга, разрешённого
властями, – «коммунисты протестуют против отмены льгот». Льгот пенсионеров,
конечно. Чёрной кучке глубоких пенсионеров «в немарких дешёвых одеждах», кучке
«бывшего народа» – чёрной стае невеликих перелётных птиц. Не тех, которые
двигаются в «дальние края», а тех, что с «места на место» противостоит серая
милиция, за ней рядами выстроились автобусы ОМОНа. «Беспорядков не предвидится –
здесь, на площади, серых больше, чем чёрных, – создаёт зрительный образ
противостояния прозаик. – Организованная их сила – внушительна». Митинг прошёл,
ораторы отговорили, «буйные поорали, «стравили пар», пора бы и расходиться, чего
и ждёт бдительная милиция.
Однако к пенсионерам присоседилась группа молодёжи –
человек тридцать. «Лица их снизу до глаз закрыты красными косынками, на высоких
древках реют ало-чёрные флаги – на полотнищах лик революционера Че». Лидер
чегеваровцев, выступая с агитационного грузовика, призвал народ не расходиться и
двинуться к общественной приёмной президента с петицией своих требований».
Милиция не пускает митингующих «двинуться» к
приёмной. Так и мёрзнут, опять зримая картинка: «Ядро – дети-чегеваровцы;
оболочка – отцы-милиция; культурный предкладбищенский слой – деды-пенсионеры, и,
наконец, сфера – атмосфера – ОМОН. Планета Земля...»
Мимо митингующих прокатила роскошная свадьба новых
русских, им всё по фигу; огромный щит телеэкрана с рекламой пестрит то изобилием
золотых монет, то красочными видами Альп или сцен в казино. И кажется молодым
чегеваровцам, «нет большого народа. Только страна всё ещё большая», но они всё
равно не поддаются на уговоры милиции и не расходятся. И тогда провокатор в
штатском спровоцировал драку, что позволило ОМОНу схватить молодых и швырнуть в
автобусы. Прохожие равнодушно текут по тротуару к метро. Через площадь пустили
поток машин, остановленный перед началом митинга, и он отсёк остатки «чёрных» от
ядра протестующих. Омоновские автобусы «гуськом выезжают с площади», новый лидер
чегеваровцев призывает остальных двинуться в метро и к милицейскому участку:
«Свободу – политзаключённым!»
Беззвучен пролетарский писатель Максим Горький на
постаменте памятника в центре площади, гудит поток машин, мелькают красочные
картинки на щите телеэкрана.
Хороший рассказ наводит на раздумья. В романе
Платонова организаторы коммунизма в Чевенгуре размышляют, как после уничтожения
местных буржуев «ликвидировать класс остаточной сволочи», то есть жён, детей и
родственников убитых, и приходят к мысли «вывести из Чевенгура» с недельным
пайком, а если вернутся, то подвергнуть «смертной казни». Коммунизм в Чевенгуре,
показал Платонов воплощение утопии в жизнь, похож на геноцид красных кхмеров в
Кампучии; ну там вьетнамцы мутили воду, а в нашем черноземье стравили между
собой «чёрный» народ, то есть самый бедный и невежественный, с «серым» народом,
то есть с мелким частным собственником. В рассказе Сычёвой ситуация отчасти
повторяется: пенсионеры – народ, милиция и ОМОН – тоже народ, их стравливают
(пока в драку!), в то время как новым русским «всё по фигу»: белый свадебный
лимузин, Куршевиль, Альпы – это остаётся в их полном распоряжении.
Обжёгшись на молоке, утверждает пословица, на воду
дуешь. Вот и народ, показывает Лидия Сычёва, выложился на строительство
социализма и в результате увидел кукиш, теперь никакого энтузиазма к глобализму
не высказывает: милиция старушек («бывший народ») уговаривает не подставляться
под дубинки, молотит молодых. И только-то? Ведь Васька слушает да ест!
В спецвыпуске «Правды» (июль, 2007) коммунисты
приводят долю разных государств в доходах от добычи нефти: Норвегия – 82 проц.,
Объединённые Арабские Эмираты – 88 – 91 проц., даже Габон – 75 – 80 процентов, и
только в России доход государства от нефти составляет 84 процента. Остальные
доходы попадают в карман олигархов и навсегда утекают за бугор. Коммунисты
предлагают обновить курс, в политике не имитировать интересы России, а
действительно их представлять. Ну, например, поднять доход государства и народа
от продажи нефти с 34 процентов до 75 процентов, как у Габона, или хотя бы до 63
процентов, как у Колумбии.
Прозаик Лидия Сычёва, естественно, ничего такого и
подобного в рассказе «На Белорусской площади» читателям не навязывает, только
убеждает, что теперь уже народ не одурачишь пустыми сказками, как во время
Андрея Платонова; он разобщён и не может спихнуть нефтяных и прочих олигархов,
но хотя бы понимает, что его обворовали. Обворовали материально и духовно,
лишили льгот (социализма) и идеалов. Да это же публицистика, воскликнет иной
приверженец вымышленной прозы (fiction); это, мол, вовсе и не искусство. То ли
дело, дескать, приколы Дмитрия Пригова (покойного восхваляют прямо как
Шекспира!) или каламбуры Михаила Угарова, или детективы Александры Марининой!
Да ладно вам! Скромная и честная проза Лидии Сычёвой
ближе к настоящему искусству, чем красивое враньё продвинутых экспериментаторов
и авангардистов.
Впервые опубликовано в №42. 19.10.2007 «Литературной России» по адресу:
http://www.litrossia.ru/2007/42/01923.html
|
