Родственные проекты:
|
"Врун, болтун и хохотун",
или Очередное убиение
Татищева
В свет вышла книга (Толочко А.П. "История Российская" Василия
Татищева: источники и известия. М: НЛО - Киев: Критика, 2005), которая по
замыслу автора явно должна стать эпохальной и закрыть на веки веков тему
Татищева и "татищевских известий". Осознавая это, автор заранее рассказывает о
том, как и когда ему пришел в голову грандиозный замысел "демистифицировать"
Татищева (1995), когда он собирал фактуру (в основном 1999-2000 г.) и когда был
написан сей нетленный труд о 544 страницах (в 2001-2002 гг.). При этом А.П.
Толочко заранее записывает всех тех, кого не убедят его разыскания, в разряд
верующих в В.Н. Татищева. Поскольку верующим свойственно с
порога отметать все, не укладывающееся в границы их веры, постольку всех своих
потенциальных оппонентов автор заранее вывел за пределы науки -
ибо научные построения всегда должны быть рационалистичными и не зависеть от
веры научного работника.
Беда однако состоит в том, что автор в своей правоте тоже уверен
заранее и был уверен в этом еще до того, как приступил к
созданию этой книги. В этом мне пришлось убедиться еще в 1996 г. на одной из
научных конференций: из разговора выяснилось, что этот историк уже
заранее знал, что В.Н. Татищев - "врун, болтун и хохотун".
Эта фразочка из Высоцкого, видимо, и стала для него точкой отсчета в его
разысканиях: судя по материалу его толстой книги, автор разыскивал только такие
данные, которые подтверждают его заранее сложившуюся точку зрения. Иными
словами, его книгу - при всем ее внешнем наукообразии - трудно считать научным
трудом: элементарное требование науки требует учитывать и брать во внимание и
альтернативные точки зрения и рассматривать их всерьез. Это понимали
предшественники Толочко С.Л. Пештич и Е.М. Добрушкин и хотя бы на словах
допускали возможность иного взгляда на проблему, но Толочко настолько уверен в
своей непогрешимости, что даже не желает нужным снизойти до своих
оппонентов.
При этом автор лукавит: он делает вид, будто бы противостоит господствующему
направлению в историографии, которое будто бы склонно верить во всем Татищеву.
На самом деле, все наоборот: ссылаться на Татищева, использовать его сообщения
считается не солидным, и когда историки иногда отваживаются на это, они обычно
делают массу всяческих оговорок. Другое дело, что немногие историки решатся
огульно объявить Татищева мистификатором и фальсификатором: обычно используются
более осторожные выражения. Но наш автор не склонен к компромиссам, и его
методология по сути сводится к представлениям …Н.М. Карамзина, который по ходу
своей "Истории государства Российского" неустанно гвоздил "баснословного"
Татищева и "никоновского невежду", т.е. создателя Никоновской летописи (20-е гг.
XVI в.), за то, что в их текстах имеется нечто, чего нет в тех надежных
источниках, которыми располагал сам Н.М. Карамзин.
Именно это, пользуясь современным научным аппаратом, делает и Толочко: все те
уникальные источники, на которые ссылался Татищев, и те уникальные известия,
которые он приводил в своей "Истории Российской", он ничтоже сумняшеся объявляет
вымыслом или сознательной мистификацией со стороны историка XVIII в. Вот его
слова, которые звучат у него уже во введении: "оказалось, что в распоряжении
Татищева не было никаких источников, неизвестных современной науке. Вся
информация, превышающая объем известных летописей, должна быть отнесена на счет
авторской активности самого Татищева. Такой вывод и сам по себе мог бы служить
решающим доказательством вымышленности всех или большинства "татищевских
известий", освобождая тем самым от необходимости систематически и
последовательно изучать каждое из них и последовательно изучать их на предмет
подлинности" (С.21).
Последнее утверждение наиболее замечательно: автор не хочет утруждать себя
долгим, кропотливым изучением "татищевских известий" по существу -
сопоставлением их с данными прочих источников и выяснением исторической истины
(того, что происходило на самом деле), а ограничивается внешней,
источниковедческой критикой татищевских текстов.
А тут простор для "демистификации" - широчайший. Дело в том, что для В.Н.
Татищева занятия историей были любимым увлечением, которым он занимался в
свободное от основной деятельности время - урывками, во время бесконечных
переездов с места на место, и он оставил после себя 2 редакции своей "Истории",
сохранившиеся в разных, часто противоречащих друг другу списках и черновиках, в
которых действительно много внутренних несоответствий и путаницы. Толочко и
занялся систематичным вылавливанием этих противоречий, которые всегда толковал
только в указанном выше смысле.
Между тем, любой историк, занимаясь изучением далекого прошлого, всегда
сталкивается с проблемой неполноты информации: имеющиеся факты практически
всегда можно истолковать двояко. Поэтому необходимо находить те немногочисленные
свидетельства, которые звучат однозначно во всех контекстах, и на их основе
искать некие синтетические подходы, учитывающие существование двух возможностей
толкования. Таких однозначных свидетельств в случае с текстологией "татищевских
известий" практически нет, и потому приходится считаться с фактом
сосуществования двух "вероятий". Толочко во всех случаях держится только одного
"вероятия" и разбирать второе не желает в принципе.
Вот несколько примеров. 1. Два самых богатых на уникальные известия
татищевских источника - Голицынская и Раскольничья летописи - не сохранились, но
в текстологическом отношении относятся к группе южно-русских летописей, самая
ранняя из которых - Ипатьевская - была написана в начале XV в. Другие относятся
уже к XVI-XVIII вв., из которых особое внимание исследователей давно привлекли
Хлебниковский и Ермолаевский списки, которые по ряду признаков оказываются
близкими к тем текстам, что воспроизводит Татищев. Отсюда возможны два
следствия: Татищев пользовался либо списками этих летописей, либо текстами,
предшествующими этим летописям: в обоих случаях его тексты могут или должны
передать путаницу и утрату отдельных их листов, что фиксируют источниковеды, в
частности, сам Толочко. Но разница этих двух вариантов - в том, что во втором
случае исходные тексты могли быть и более полными, чем вышеназванные списки, а
значит, содержать и "татищевские известия". Однако это направление поисков
Толочко игнорирует напрочь, а ищет только доводы в пользу первой возможности.
Поэтому, например, Голицынский "манускрипт" - это все тот же Ермолаевский
список, который действительно хранился в библиотеке Д.М. Голицына, бывшего одно
время киевским воеводой, а значит, все татищевские ссылки на Голицынскую
летопись изобличают будто бы фантастичность его дополнительных известий. Все бы
хорошо, но сам Толочко в примечании на С.153 мимоходом упоминает. что в
библиотеке Голицына - помимо Ермолаевского списка - была еще одна летопись этой
группы, которая "увы, не идентифицирована". При этом Татищеву
было известно, что в опись попали далеко не все имевшиеся "у сего любопытнаго
министра" летописи, что "лучшие бывшей герцог Курлянской и другие
растащили" (Татищев В.Н. История Российская. Т.4. М., 1964. С.48).
Спрашивается: а какие у Толочко есть доказательства того, что Татищев не мог
воспользоваться этой не известной историкам летописью или одной из не попавших в
опись книг, а пользовался только и исключительно Ермолаевским списком? Никаких,
но зачем задаваться таким неудобным вопросом: он ведь может легко разрушить
гладкую и красивую схему?
2. Толочко идет дальше и решается впрямую объявить Татищева
вором: дескать, он украл Академический список Новгородской I
летописи из архива Сената. Основанием этому служит то, что на копии с этого
списка, обнаруженной в XIX в. в Голландии, имеется ссылка на сенатский Архив. В
то же время сам Татищев утверждает в своей "Истории", что он получил этот список
у раскольника в лесу. Это несоответствие будто бы доказывает факт кражи, которую
Татищев замаскировал неопределенной ссылкой, которую нельзя проверить. Однако и
эта версия современного историка крайне пристрастна. Он сам указывает: в
приложении к копии, направленной за границу, сказано, что она предназначалась
"препочтенному королевскому собранию" (С.58-59). Но, посылая копию древней
летописи в иностранное научное общество, Татищев обязательно должен был указать
на источник получения своей рукописи, а ссылка на "раскольника", уместная и
понятная в российских условиях, обязательно вызвала бы недоверие у иностранцев,
и потому его замена "раскольника" на государственное учреждение вполне объяснима
и простительна. Чем такая версия хуже? Ничем, но она имеет то преимущество, что
позволяет не обвинять человека в воровстве без должных на то оснований.
3. Толочко не верит Татищеву в том, что тот действительно отсылал Ярославскую
летопись "Англинскому королевскому собранию, а точная копия в Академию наук"
(Татищев В.Н. История Российская. М., 1962. Т.1. С. 125). Почему?
"Ни в Лондоне, ни в Петербурге отыскать
следов этих дарений не удалось" (С.58), к тому же в Лондон, по его мнению,
Татищев посылал копию украденной Новгородской I летописи. При этом Толочко вслед
за Пештичем отождествляет Ярославскую летопись с летописью Ростовской. Вот его
аргументация: "в описании библиотеки Татищева, составленном после смерти
историка его сыном Евграфом, Ростовская летопись описана как доведенная до 1318
года, тогда как о Ярославской Татищев писал, что она продолжалась по крайней
мере до "кончины Дмитрия V", под которым следует понимать
Дмитрия Донского… В каталоге библиотеки вполне может быть
описка, и на самом деле доведена до 1388 года… Особенности
почерка Татищева могли быть причиной того, что переписчик
принял 8 за 1… Если так, и Ростовская летопись доведена до 1388
года, это вполне соответствует времени смерти Дмитрия Донского (1389
год, но, как известно, переводя даты Татищев иногда ошибался на год)"
(С.73-74).
Логика, точнее, полное отсутствие оной, поразительна: это сплошная цепь
натяжек, в которой нет ни одного прочного звена. Разберем их по порядку. 1) Из
того, что в Лондоне и Петербурге не нашли названную летопись и ее копию, не
следует, что Татищев туда их не посылал: они могли не дойти по назначению; их
могли просто не найти: Толочко не привел доказательств того, что их кто-то
всерьез искал. 2) Нет никаких доказательств того, что список Новгородской I
летописи был послан именно в Лондон: разве Англия в середине XVIII в. была
единственным королевством в Европе? Приложенное к копии письмо было написано на
немецком языке и потому предназначалось скорее для Пруссии. 3) Толочко
произвольно искажает содержание Ярославского летописца: он, по словам Татищева,
вовсе не кончался смертью "Дмитрия V", а напротив, "в нем много дел, особливо
от кончины Димитриа V-го, прибавлено, чего ни в котором не
находится" (Татищев В.Н. Т.1. С.125). После этих слов все прочие домыслы Толочко
теряют всякий смысл, но являются очень показательными для его методы: налицо
сплошное сослагательное наклонение и весьма экстравагантные допущения. Например,
очень хотелось бы увидеть, как автор сумеет так написать восьмерку, чтобы ее
можно было спутать с единицей, а также ознакомиться с конкретными
палеографическими примерами того, когда Татищев так замысловато выводил эти
цифры. Достаточно посмотреть на автографы Татищева (например, в Т.3. С.63),
чтобы убедиться во вздорности этого предположения: цифры Татищев писал очень
четко, и спутать 1 с 8 никак нельзя.
Таким образом, слова Татищева о существовании двух разных летописей -
Ярославской и Ростовской - куда более весомы, чем топорные домыслы его
ниспровергателя.
Самое поразительное: Толочко считает такие обнаруженные - точнее, выдуманные!
- им "особенности" Татищева вполне естественными и видит в них …творческое
достижение историка. По представлениям Толочко, вымыслы и мистификации его книги
"оказываются не безответственной и беспричинной "ложью", но одним из технических
приемов историка": дескать, в рамках принятой им летописной манеры излагать
фактический материал Татищев не имел возможности должным образом истолковать
его, и потому вводил в свою сводную летопись сочиненные им самим тексты, "чтобы
конструировать связный и логически последовательный нарратив". Это, по мнению
Толочко, не основание для того, чтобы выносить какие-либо нравственные суждения
"о таком Татищеве. Но если позволить себе персональную ноту, этот новый силуэт
Татищева оказался гораздо более симпатичным для автора" (С.22).
В этом-то, видимо, и состоит суть: образ Татищева как "историка модерного
[что за зверь такой??? - А.Ж..], концептуального, новаторского" и при этом не
связанного с устаревшими моральными предрассудками есть на самом деле
автопортрет самого автора как представителя нового поколения историков. Именно
так его представляют на обложке книги издатели. Точнее, не нового поколения, а
"новой генерации" - поколения next, словом.
Хотелось бы, чтобы новое поколение историков обиделось за эти мои слова;
хотелось бы, чтобы это было лишь личной заморочкой сего "модерного историка",
для которого аморальность имеет принципиальный характер:
"Похоже, мораль - слишком изысканный инструмент для определения разрядов и типов
подделок. В особенности в руках историков, любящих рассуждать о нравственности
своих персонажей, но едва ли имеющих глубокие представления о предмете"
(с.521).
Толочко таким образом обосновывает право историка на мистификацию, ложь и
подлог: если некий "модерный историк" имеет "глубокие представления о предмете",
то обычные правила морали ему нипочем. Это только серые и простоватые историки
видят в источниках опору, а для "модерного историка" они -
"непреодолимое препятствие" (С.519), и потому он, чтобы
нагляднее представить профанам глубины собственной мудрости, вправе делать с
источниками все, что ему заблагорассудится - игнорировать, коверкать, сочинять
свои.
В заключение одно - на первый взгляд, неожиданное - сближение. Как известно, знаменитый мистификатор А.Т.Фоменко утверждает, что вся древняя и значительная часть средневековой истории были выдуманы в XVII в. Для этого должно было существовать огромное сообщество талантливых мистификаторов, которые по единому плану подделывали громадное количество книг, документов и разнообразных артефактов и сумели при этом остаться совершенно не известными общественности. А.А. Зализняк, обративший на это внимание, иронично восклицает: "Нет, все-таки славное некогда жило племя! Мы говорим: фальсификаторы. А ведь можно было бы сказать и иначе: святые! Интеллект безмерный, талантов целые плеяды, труд невообразимый - и при этом полное смирение с тем, что о твоей гениальности никто никогда не узнает!" (Зализняк А.А. Лингвистика по А.Т. Фоменко // Сборник РИО. Т.3 (151). М., 2000. С.97).
Андрею Анатольевичу вряд ли могло прийти в голову, что эту его ироничную логику на полном серьезе воспроизведет некий модерный историк. Вот цитата из Толочко: "не все, однако, настолько жертвенны, чтобы приписать собственное открытие другому. Гораздо чаще присваивают чужие находки, полагая, видимо, что путь однажды кем-то пройденный, становится общественным достоянием и открыт для всех путешествующих. Татищев принадлежал к более редкой первой категории. Он облекал свои открытия в форму документальных свидетельств и щедро делился авторством с древними летописцами. Нет сомнения, что именно этим он обеспечил чрезвычайно долгую и успешную жизнь своей "Истории"" (С.522).
Эта нечаянная аналогия нагляднее всего показывает, чем является опус модерного историка и кем является сам модерный историк. Ему славы захотелось - пусть скандальной, но славы. И потому он добровольно зачислил себя в стан создателей околонаучной попсы - наряду с пресловутым АТФ, А. Бушковым, Э. Радзинским и т.п. Ему виднее, но после этого он закрыл себе путь в серьезную науку.
Хочу однако отметить, что "устаревшее" направление, которое стремится
работать с "татищевскими известиями" как с историческими источниками, вовсе не
исчерпало себя. В работах А.Г. Кузьмина, Б.А. Рыбакова, С.Н. Азбелева, В.С.
Астраханского, В.И. Вышегородцева и иных приведено немало конкретных
доказательств того, что "татищевские известия" не выдуманы Татищевым. Могу
сослаться также и на свою недавно вышедшую в Брянске статью
"Еще
раз о "татищевских известиях" (хронологический аспект)". В ней я показываю,
что уникальные хронологические известия Татищева не могли быть им выдуманы по
той простой причине, что вполне вписываются в общие для всех русских летописей
хронологические закономерности, о которых до самого последнего времени
исследователи и не подозревали. Сочинять уникальные - зачастую абсурдные по
форме - датировки и при этом никогда не ошибаться - практически не возможно. Для
гладкости "нарратива" Татищев должен был бы, напротив, устранять такого рода
несуразности, а вместо этого он только увеличивал их число. Например, относить
дату первого упоминания Москвы - день похвалы Богородицы, всегда приходящийся на
март-апрель - к 28 июля кажется полной нелепостью, граничащей с бредом, если не
знать, что в летописях такого рода переносов - десятки. Поэтому если Татищев
приводит такие датировки, то только потому, что они имелись в его
источниках.
Но это доводы для нормальных, а не модерных историков.
Далее читайте:
Александр Журавель (авторская
страница).
Татищев Василий
Никитич (1686-1750), биографические материалы.
В.Н.Татищев.
История Российская.
Журавель А.В. "Татищевские
известия": хронологический аспект.
|
