Родственные проекты:
|
Непубличная душа
«Каждый человек, говорил
когда-то Экхарт, должен исполнить свое
назначение». Но «амфора разбита». Человек уже не
может использовать себя по назначению.
Следовательно, какие-то привычные значения и
смысловые связки нужно сдвинуть в сторону и
посмотреть, что выступает за видимой
упорядоченностью мира, за кажущимся порядком в
душе человека. Если мы хотим понять природу
человека, то нам нужно будет увидеть в нем что-то
такое, что вне его назначения, вне связи с
гуманистическими подкрашенными идеалами. Важным
становится знать не только то, что человек
говорит, но и то, что в нем этим говорением
высказывается. Для этого требуется два правила: 1.
Не вводить никаких предположений; 2. Принимать
это «что-то» в его собственных границах.
Прорываясь к подлинности человеческой природы,
к непосредственному ее созерцанию, современная
философия, пробуждаясь, видит «Ничто», «Пустоту»,
«Молчание».
В момент встречи с ничто мы такие, какие мы есть.
То есть не определены значениями ритуально
выполняемых действий, сцеплениями
коммуникативных смыслов. Быть в этот момент
значит «быть в возвышенном состоянии»
(Кастанеда), когда не на что опереться и нет
ничего такого, что мы могли положить в основание
своих действий. Ничто как способ редукции
(блокирования) «что» существования дает
возможность высказаться спонтанным актам жизни,
ее бессловесной речи.
В момент, когда мы «подвешены над пропастью»
собственной пустоты, обессмысливаются
кантовские вопросы: во что нам верить? на что мы
можем надеяться? и что мы можем знать? Эти вопросы
имеют смысл, если колесо истории крутится, и мы на
этом колесе. Когда мы верим, что у жизни есть
логика, нам есть во что верить, есть на что
надеяться и есть что знать. Но если мы соскочим с
этого колеса, то мы видим лишь следы ускользающей
истории. То есть в современном мире создаются и
воспроизводятся в массовом порядке такие
ситуации, попадая в которые, мы успеваем лишь
заметить хвост ускользающего «что». Уже поздно.
Мы опоздали и этим запаздыванием привели скрытые
силы истории в движение. И что-то в этом мире
разрешилось без нашего участия. Понимание того,
что в мире нет места, которое было бы
предназначено только для нас, что он уже заполнен
чьими-то действиями и мышлением, приводит к тому,
что называется «быть во взвешенном состоянии»,
т.е. к негативной вовлеченности в ход вещей.
Юнг рассказывает о
бушмене, который в момент ярости и досады,
вызванной неудачной рыбалкой, задушил своего
любимого единственного сына и после этого был
охвачен величайшим горем, когда держал маленькое
тельце в руках. Такой момент человек запоминает
навечно: людям нужны какие-то вещи, которые бы
заставляли их выходить из себя для того, чтобы
чем-то овладеть в себе и затем уже воспроизводить
и передавать приобретенный опыт как опыт
культуры.
Криком отчаяния рождается природа человека. И
пока в нас кричит «бушмен», мы люди до окончания
мира. Ибо конец мира - это разрушение первоактов,
забвение того, что живет в нас, когда мы
бодрствуем и слышим вопль отчаяния или ликующий
голос радости. Прекращающимся криком
бессловесного бытия бытийствует человек. А это
уже другой опыт, который легче выразить словами
«не могу иначе». Почему? Потому что уже есть
вяжущая сила. Или, что то же самое, в форме
культуры срабатывает человеческая природа. Но
для того, чтобы она сработала, необходимо выпасть
за последовательность причин и действий.
«Выпадаем» и появляется честь, выйдем и
рождается совесть, а вместе с ней рождаемся и мы в
этом мире, располагаясь на линиях связности
человеческой природы вне зависимости от
представлений об этой природе. В момент, когда в
нас говорит нечто независимое от нас, мы
проделываем опыт, известный мистикам. Например,
Серафиму Саровскому. Дело, конечно, не в том,
чтобы кто-то из нас «томил томящее мя» и на
коленях стоял на камне три года. Если кому-то
«повезло» и к нему пришла совесть, то ведь уже
«стоит». И нет для него правил последовательного
сцепления связей. Внутри такого опыта рождается
человеческая природа, и что-то уж нельзя сделать,
если она есть. А если ее нет, то
последовательность культурных и социальных
связей прикрывает нашу пустоту. И тогда прав Ортега-и-Гассет. Нет
сущности внутри человека, но нет ее и в социуме.
Есть лишь последовательность действий,
выполняемых человеком вне зависимости от
природы или, что то же самое, от его немой совести.
В раскачивании колеса истории встреча с ничто
получает отсрочку. Если, конечно, под ничто
понимать не абстракцию от «что-то», а то, что
«ничтожит».
Нет ничего страшнее человека, если он полностью
определен, если в нем не осталось места
спонтанным актам жизни и мысли. Неопределенность
- фундаментальное свойство человеческой природы.
На этом уровне бытия и сознания возникает
идентификация человека с миром.
Конечно, мир - загадка, которую не объяснить.
Объяснимый мир - это образ мира, его картина, т.е.
то, что мы в нем увидели, когда совместилась мысль
о причине мысли и мысль о причине вещей. Но этим
совмещением показывает себя интеллигибельный
мир, а не реальный. Реальный мир полон страданий,
т.е. вещей непроницаемых для ума.
Интеллигибельный мир заполнен причинами, и
поэтому в нем покоится прозрачность. Для того,
чтобы ее достигнуть, нужно отказаться мыслить,
ибо разум есть первое и, может быть, главное
страдание, которое приходится испытывать
человеку с тех пор, как он стал человеком. В ХХ
веке, судя по всему, люди решили жить в
интеллигибельном мире, т.е. без страданий, а
значит, и без ума. Мысль стала знанием, а знание
превратилось в выгодный товар. Иными словами,
преходящее мы даем себе в качестве закона, внутри
которого нет причин для того, чтобы кто-то был
человеком. Причины нет, а люди бывают, и
добываемое ими каждый подгоняет по своему
социальному росту. Но не для того, чтобы
объяснить мир, а для того, чтобы сохранить в нем
свою идентичность, свое «Я». Ведь «Я»
тождественно представлениям о том, кто я. И нужно
продлить эту тождественность, изобретая какие-то
слова и вещи. Но тем самым мы попадаем в мир воли и
представлений. Становимся его невольниками.
Почему? Потому, что в этом мире «сновидения»
обычного человека ничего не значат. В нем высоко
ценятся «сновидения» вождей и шаманов. Они видят
«большие сны», а мы их толкуем, каждый на свой лад.
В качестве подданных представления об обществе,
которым существует само общество, мы сохраняем
верность эмпирически подтвержденным иллюзиям.
Но что же делать с практически оправданными
иллюзиями, благодаря которым сохраняет свою
идентичность «Я» и какое-то общество? Лучше
всего, конечно, отождествлять опыт и осознание
опыта, т.е. извлечение сознания из того, что с нами
случается в этом мире. На этом пути формируется
научный опыт, та сила, которая сегодня
поддерживает нас в нашем бытии.
Но продолжением этой силы мы не придем к
человеческому бытию, рождающему в нас связность
целого. Сколько бы мы ни пытались ухватить целое,
мы будем на основе научного опыта располагать
его в правильной последовательности частей. Для
того, чтобы прийти к связности целого, нужно
выйти за пределы последовательности. Выйти и
посмотреть на эту последовательность «во
взвешенном состоянии», возможности реализации
которого задаются тем, что Юнг называл
первоактом.
Федор Гиренок. Ускользающее бытие, М, 1994
Перепечатывается с сайта:
http://rema.ru:8100/context9/2/girenoc.htm
|
