Родственные проекты:
инструктаж по изготовлению витражей |
По поводу нашей хроники в предыдущей книжке "Вестника Европы" мы получили
письмо от г. Зубатова. По чувству справедливости и в виду несомненного интереса,
какой представляет это письмо, печатаем его сполна, без всяких изменений.
В февральской книжке "Вестника Европы", в отделе "Из общественной хроники"
(стр. 850), я прочитал следующее: "Кто слыхал про организацию рабочих, тот
знает, что она — дело рук Зубатова и департамента полиции. Известно было, как в
Москве, в целях борьбы с революцией, устраивались собрания рабочих, на которых
им читались "благонамеренные" лекции. Известно было, что, переведенный в
Петербург, Зубатов энергично действовал в том же направлении и здесь, пока не
попался в каком-то злоупотреблении. В памяти оставались депутации от рабочих,
явившиеся в "Русское собрание", и случаи обнаружения между наиболее активными
рабочими переодетых полицейских. Кто слыхал про священника Гапона, тот знал, что
он — ставленник Зубатова, служил священником в пересыльной тюрьме и имел близкие
сношения с министром внутренних дел В. К. Плеве. Невольно вставал неразрешимый
вопрос: как при всемогуществе полиции и при ее руководительстве рабочие
организации могли сделаться революционными, как могло революционное в них
движение развиться до полуполитической, полуэкономической забастовки?.."
Чтобы обстоятельно опровергнуть приведенные здесь фактические неточности и
таким же образом ответить на делаемый автором вопрос — нужно написать целый том.
Настоящим письмом я позволяю себе лишь категорически заявить, что я ни в
каких "злоупотреблениях" не попадался; что случаи нахождения "между наиболее
активными рабочими переодетых полицейских" — мне неизвестны, за отсутствием
таковых; что Г. А. Гапон мой ставленник — верно лишь в том смысле, что он был
введен в среду рабочих через единомышленных мне лиц, но не в том, что я обрел
его, ибо мне самому он был рекомендован петербургским градоначальством, как
состоявший на самом лучшем счету (я прослужил в Петербурге всего девять
месяцев).
Очевидно, почтенный автор "хроники" был введен в заблуждение циркулировавшими
во множестве слухами и пересудами, которые опровергать печатно я находил
излишним.
Несмотря на мое упорное молчание, давнее полнейшее устранение от людей и от
всяких дел, печать все чаще и грубее продолжает касаться моей личности и
деятельности. Пока это практиковалось крайними "правыми" и "левыми" — мне это
было понятно и переносилось мною легко; но когда подобное увлечение поносить
меня и мою деятельность коснулось таких общеуважаемых органов печати, как
"Вестник Европы" — я решил прервать свое презрительное молчание.
Сейчас мне хотелось бы лишь правильно поставить самый вопрос о "зубатовщине"
и дать ей верное освещение; тогда само собою обнаружится, что с нею логически
вяжется, а что нет.
Говорят: "в Москве, в целях борьбы с революциею, устраивались собрания
рабочих, на которых им читались "благонамеренные" лекции", или, в упрощенной
редакции, в Москве устраивались полицейские ловушки.
Если бы это было так, то улов должен был бы быть колоссальным, а тюрьмы
ломиться от арестованных. В действительности ничего подобного налицо не
оказывалось, а авторы системы даже заявляли, что это и не входило в их планы:
они стремились, наоборот, к сокращению сферы розыска и репрессии. Как, деятели
розыска и репрессии хлопочут об их сокращении?! Получается что-то неясное и
противоречивое, а потому сугубо подозрительное и нечистоплотное...
В сущности, дело объясняется очень просто. В 1896 г. в Москве обнаружилось
массовое рабочее движение, поднятое революционерами. Естественно, за арестами
главарей, в помещение охранного отделения потянулись массы необычных клиентов —
в лице рабочих. Новизна явления должна была вызвать к себе особый интерес.
Конечно, к делу можно бы было отнестись и совсем формально. Но, с другой
стороны, ничто не воспрещало заняться им и по существу, заглянуть в душу
явления, особенно если сцены опроса сопровождались слезами, моленьем о прощении,
до киданья в ноги и поцелуев рук включительно, и воочию проявлявшимся полнейшим
непониманием того преступления, наличность которого точно устанавливалась
отобранными при следственных действиях формальными уликами. Конфликт между
правдой формальной и правдой действительной вырисовывался с полной ясностью. С
другой стороны, поступая с этой массой темных людей формально, сознательное
должностное лицо рисковало не только не достичь конечных целей своей служебной
деятельности, но и являлось способным "рубить тот сук, на котором сидело".
Это противоречие и явилось исходным пунктом того явления, которое потом
окрестили "зубатовщиной", как особый метод ведения общественных и
государственных дел.
Доведенное до сведения высшей московской администрации, противоречие это,
будучи иллюстрируемо ежедневно все новыми и новыми примерами, встретило полное к
себе внимание и активную решимость его разрешить. Явление это оказалось,
конечно, настолько сложным и всеохватывающим, что попытки коренного его
разрешения немедленно привели московскую власть не только к столкновению с
революционерами, но и с хозяевами, и с обществом, и с чинами разных ведомств,
дошли до Петербурга, вызвали не только министерский вопрос, но и
междуведомственный, с назначением по Высочайшему повелению особых комиссий и пр.
На месте же, пока что, власти продолжали делать попытки его разрешения
собственными силами, ибо отказаться от его разрешения было равносильным или
войти в сделку с собственной совестью, или признать принципиальное бессилие
власти его решить, т.-е. согласиться с убеждениями оппозиции. И то, и другое для
высшей московской администрации, тогдашнего личного состава, — представлялось,
конечно, немыслимым.
Началась война. Высшие правительственные органы прекрасно поняли суть вопроса
и неотложность его решения. Но, одолеваемые жалобами заинтересованных сторон и
пугаясь грандиозности предприятия, они думали уклониться от решения его,
ссылаясь на проблему: не приведет ли рабочая организация к противоположным
результатам, ибо такая организация — вещь обоюдоострая. Им было указано, что без
законодательной помощи приведенное соображение имеет за собою основания, но если
раз отказаться от подобных дел, — то в чем же тогда заключается роль
правительства? Кончилось тем, что министерство внутренних дел согласилось видеть
в деятельности московской администрации "некоторый опыт", в зависимости от
результатов которого оно и ставило свое дальнейшее поведение.
Какими же средствами вести этот "опыт"? Рабочее движение по существу дело
общественное. А охранное отделение и общество — две величины несоединимые.
Оставались рабочие, бывшие под рукою во множестве. По принципу "дело рабочих
должно быть делом самих рабочих"; наиболее талантливым и развитым из них и
надлежало заняться организацией своих товарищей в духе европейского
профессионального рабочего движения, а также и отыскать себе "интеллигенцию".
Надо отдать должную справедливость рабочим: дело у них сладилось, и открылись
лекции ученых сил московского университета, сопровождавшиеся, по окончании
чтения, собеседованиями со слушателями.
Между тем революционеры, перепуганные открывшейся конкуренцией
университетских лекторов и опасаясь утерять свою монополию в деле воздействия на
рабочую среду, принялись за отыскание корней и нитей ненавистного предприятия и,
обнаружив участие в нем администрации, забили в набат, выступив с обвинениями
самого фантастического свойства, и, при беспомощности в этом отношении
администрации, распугали лекторов. В то же время хозяева настолько
терроризировали характером этих лекций покойного Д. С. Сипягина, что тот дал
предложение прекратить их.
Чтобы сохранить создавшуюся усилиями рабочих организацию, оставалось
обратиться к содействию духовной интеллигенции, что и было исполнено.
Сказанного, мне думается, достаточно, чтобы понять суть дела.
Мой переход на службу в Петербург состоялся в силу увещания, что под вывеской
министерских бланков близкое мне дело пойдет шире и станет продуктивнее. С
находившимся в Москве, после своего назначенная, В. К. Плеве я имел три беседы,
наполненных разговорами о недостаточности одной репрессии, о необходимости
низовых реформ, о полной совместимости, на мой взгляд, исторических русских
основ с общественным началом, о том, что реформаторская деятельность есть
вернейшее лекарство против беспорядков и революций, о крайней желательности дать
известную свободу общественной самодеятельности и пр. Покойный спорил со мною,
уверяя, что в России нет общественных сил, а есть только группы и кружки. Стоит
хорошей полиции обнаружить настоящий их центр и заарестовать его, и всю эту
видимую общественность как рукой снимет. Верность этого он испытал на своей
служебной практике, прикончив таким способом с "Народной волей". Со всем жаром
убежденного практика, я протестовал против этой ошибки, но дождался лишь за это
иронической клички "Маркиза Позы". Обаятельность личности В. К. Плеве была тогда
так велика, столько ждали от его ума и характера, что я все же остался в глубине
души убежденным, что от ближайшего соприкосновения с действительностью он
"перемелется"... и поехал в Петербург.
Надежды мои не оправдались. Настоятельность репрессии в его глазах все более
и более возрастала, и он начал на меня сердиться, что я пустяками отвлекаюсь от
настоящего дела. Наконец, он перешел к грубому требованию "все это" прекратить,
в особенности деятельность "Независимой еврейской рабочей партии", нимало не
соображаясь ни с моими нравственными запросами, ни с душевным состоянием всех
"прикрываемых", которые воочию успели стать на ножи и с "правыми", и с "левыми".
Но "Независимая еврейская рабочая партия" поспешила, узнав об этом, сама
ликвидировать свои дела... Я после этого обратился с ходатайством к своему
непосредственному начальству об увольнении меня в отставку, но просьба моя не
была уважена. Между тем, нравственное мое состояние было ужасное, и надежда
начальства на то, что все во мне образуется, не оправдалась: я не мог
удержаться, чтобы не высказать вслух своих мнений о внутренней политике патрона,
находя, что он не оправдал в своей деятельности возлагавшихся на него надежд,
ждать от него чего-либо нового уже не приходится (дело относится к лету 1903 г.)
и чем скорее он уйдет или его отставят, тем лучше будет и для Государя, и для
России, да и для него лично, ибо кроме покушений ему ждать нечего. Об этом
отзыве довели до сведения В. К. Плеве, и в отместку, проделав комедию обвинения
меня в деле одесских забастовок (неделей раньше он рассуждал иначе и велел мне
задержать на жительстве в Петербурге ехавшего из Одессы арестованного Шаевича,
считая арест его своей ошибкой), он выслал меня в 24 часа из Петербурга в
Москву, а через два месяца и из последней, воспретив мне жительство в столицах и
столичных губерниях, а несчастного "жида Шаевича" угнал сначала в Вологду, а
оттуда в Сибирь.
Лишь в министерство добрейшего и гуманнейшего кн. Святополк-Мирского все эти
вопиющие несправедливости были исправлены как в отношении меня, так и Шаевича.
Вот, в коротких словах, правда о моей деятельности.
Любопытно, что, после моего ухода, В. К. Плеве и его окружающие сами повели
начатое мною дело, но, очевидно, без моей в дело веры и не при надлежащей к нему
близости, чем я и объясняю его странный исход.
— Владимир губ., 14 февраля 1906 года.
Источник: "Вестник Европы", том II, март 1906 г. Стр. 432—436.
Далее читайте:
Зубатов Сергей Васильевич
(1864 - 1917), жандармский полковник.
Гапон Георгий
Аполлонович (биографические материалы, здесь же см. подробный список
литературы).
Царские жандармы
(сотрудники III отделения и Департамента полиции).
Кто делал две революции 1917 года
(биографический указатель).
«Вестник Европы» - русский
журнал, 1866-1918 гг. Редактор-издатель М.М.Стасюлевич
|
