Есенин Сергей Александрович
Автобиография
Сергей Есенин. 1914 г.
Я сын крестьянина. Родился в 1895 году 21 сентября в Рязанской губернии,
Рязанского уезда, Кузьминской волости. С двух лет по бедности отца и
многочисленности семейства был отдан на воспитание довольно зажиточному деду по
матери, у которого было трое взрослых неженатых сыновей, с которыми протекало
почти все мое детство. Дядья мои были ребята озорные, отчаянные. Трех с
половиной лет они посадили меня на лошадь без седла и сразу пустили в галоп. Я
помню, что очумел и очень крепко держался за холку.
Потом меня учили плавать. Один дядя (дядя Саша) брал меня в лодку, отъезжал
от берега, снимал с меня белье и, как щенка, бросал в воду. Я неумело и
испуганно плескал руками, и пока я не захлебывался, он все кричал: «Эх, стерва!
Ну, куда ты годишься?» «Стерва» было у него слово ласкательное. После, лет
восьми, другому дяде я часто заменял охотничью собаку, плавая по озерам за
подстреленными утками. Очень хорошо я был выучен лазить по деревьям. Из
мальчишек со мной никто не мог тягаться; многим, кому грачи в полдень, после
пахоты, мешали спать, я снимал гнезда с берез, по гривеннику за штуку. Один раз
сорвался, но очень удачно, оцарапав только лицо и живот и разбив кувшин молока,
который нес на косьбу деду. Среди мальчишек я всегда был коноводом и большим
драчуном и ходил всегда в царапинах. За озорство меня ругала только одна бабка,
а дедушка иногда сам подзадоривал на кулачную и часто говорил бабке: «Ты у меня,
дура, его не трожь. Он так будет крепче».
Бабушка любила меня изо всей мочи, и нежности ее не было границ. По субботам
меня мыли, стригли ногти и гарным маслом гофрили голову, потому что ни один
гребень не брал кудрявых волос. Но и масло мало помогало. Всегда я орал благим
матом и даже теперь какое-то неприятное чувство имею к субботе. По воскресеньям
меня всегда посылали к обедне и, чтобы проверить, что я был у обедни, давали
четыре копейки. Две копейки на просфору и две на выемку частей священнику. Я
покупал просфору и вместо священника делал на ней перочинным ножом три знака, а
на другие две копейки шел на кладбище играть с ребятами в свинчатку. Так
протекало мое детство. Когда же я подрос, из меня очень захотели сделать
сельского учителя и потому отдали в закрытую церковно-учительскую школу, окончив
которую шестнадцати лет я должен был поступить в Московский учительский
институт. К счастью, этого не случилось. Методика и дидактика мне настолько
осточертели, что я и слушать не захотел.
Стихи я начал писать рано, лет девяти, но сознательное творчество отношу к
шестнадцати — семнадцати годам. Некоторые стихи того времени помещены в
«Радунице».
Восемнадцати лет я был удивлен, разослав свои стихи по журналам, тем, что их
не печатают, и неожиданно грянул в Петербург. Там меня приняли весьма радушно.
Первый, кого я увидел, был Блок, второй — Городецкий. Когда я смотрел на Блока,
с меня капал пот, потому что в первый раз видел живого поэта. Городецкий меня
свел с Клюевым, о котором я раньше не слыхал ни слова. С Клюевым у нас
завязалась, при всей нашей внутренней распре, большая дружба, которая
продолжается и посейчас, несмотря на то, что мы шесть лет друг друга не видели.
Живет он сейчас в Вытегре, пишет мне, что ест хлеб с мякиной, запивая пустым
кипятком и моля бога о непостыдной смерти.
За годы войны и революции судьба меня толкала из стороны в сторону. Россию я
исколесил вдоль и поперек, от Северного Ледовитого океана до Черного и
Каспийского морей, от запада до Китая, Персии и Индии.
Самым лучшим временем в моей жизни считаю 1919 год. Тогда мы зиму прожили в
пяти градусах комнатного холода. Дров у нас не было ни полена.
В РКП я никогда не состоял, потому что чувствую себя гораздо левее.
Любимый мой писатель—Гоголь.
Книги моих стихов: «Радуница», «Голубень», «Преображение», «Сельский
часослов», «Трерядница», «Исповедь хулигана», «Пугачев».
Сейчас работаю над большой вещью под названием «Страна негодяев».
В России, когда там не было бумаги, я печатал свои стихи вместе с Кусиковым и
Мариенгофом на стенах Страстного монастыря или читал просто где-нибудь на
бульваре...
За сим всем читателям моим нижайший привет и маленькое внимание к вывеске:
«Просят не стрелять!»
Автобиография
Родился в 1895 году 4 октября. Сын крестьянина Рязанской губернии, Рязанского
уезда, села Константинова. Детство прошло среди полей и степей.
Рос под призором бабки и деда. Бабка была религиозная, таскала меня по
монастырям. Дома собирала всех увечных, которые поют по русским селам духовные
стихи от «Лазаря» до «Миколы». Рос озорным и непослушным. Был драчун. Дед иногда
сам заставлял драться, чтобы крепче был.
Стихи начал слагать рано. Толчки давала бабка. Она рассказывала сказки.
Некоторые сказки с плохими концами мне не нравились, и я их переделывал на свой
лад. Стихи начал писать, подражая частушкам. В бога верил мало. В церковь ходить
не любил. Дома это знали и, чтобы проверить меня, давали четыре копейки на
просфору, которую я должен был носить в алтарь священнику на ритуал вынимания
частей. Священник делал на просфоре три надреза и брал за это две копейки. Потом
я научился делать эту процедуру сам перочинным ножом, а две копейки клал в
карман и шел играть на кладбище с мальчишками в бабки. Один раз дед догадался.
Был скандал, и я убежал в другое село к тетке и не показывался до той поры, пока
не простили.
Учился в закрытой учительской школе.
Дома хотели, чтобы я был сельским учителем.
Когда отвезли в школу, я страшно скучал по бабке и убежал домой за сто с
лишком верст пешком.
Дома выругали и отвезли обратно.
После школы с шестнадцати лет до семнадцати жил в селе. Семнадцати лет уехал
в Москву и поступил в университет Шанявского. Девятнадцати лет попал в Петербург
проездом в Ревель. Зашел к Блоку. Блок свел с Городецким, а Городецкий — с
Клюевым. Стихи мои произвели большое впечатление.
Все лучшие журналы того времени (1915) стали печатать меня, а осенью (1915)
появилась моя первая книга — «Радуница». О ней много писали. Все в один голос
говорили, что я — талант.
Я знал это лучше других.
За «Радуницей» я выпустил «Голубень», «Преображение», «Сельский часослов»,
«Ключи Марии», «Трерядницу», «Исповедь хулигана» и «Пугачева». Скоро выйдет из
печати «Страна негодяев» и «Москва кабацкая»...
Крайне индивидуален.
Со всеми устоями — на советской платформе.
С 1916 года был призван на военную службу. При некотором покровительстве
полковника Ломана, адъютанта императрицы, был представлен ко многим льготам. Жил
в Царском, недалеко от Иванова-Разумника. По просьбе Ломана однажды читал стихи
императрице. Она после прочтения моих стихов сказала, что стихи очень красивы,
но очень грустны.
Я ответил ей, что такова вся Россия. Ссылался на бедность, климат и прочее.
Революция застала меня на фронте в одном из дисциплинарных батальонов, куда
угодил за то, что отказался написать стихи в честь царя. Отказывался, советуясь
и ища поддержки в Иванове-Разумнике.
В революцию покинул самовольно армию Керенского и проживал дезертиром,
работая с эсерами не как партийный, а как поэт.
При расколе партии пошел с левой группой и в октябре был в их боевой дружине.
Вместе с советской властью покинул Петроград.
В Москве в 1918 году встретился с Мариенгофом, Шершеневичем и Ивневым.
Назревшая потребность в проведении в жизнь силы образа натолкнула нас на
необходимость опубликования манифеста имажинистов. Мы были зачинателями новой
полосы в эре искусства, и нам пришлось долго воевать. Во время нашей войны мы
переименовали улицы в свои имена и раскрасили Страстной монастырь в слова своих
стихов.
В 1919—1920—1921 годы ездил по России: Мурман, Соловки, Архангельск,
Туркестан, Киргизские степи, Кавказ, Персия, Украина и Крым.
В 1922 году вылетел на аэроплане в Кенигсберг. Объездил всю Европу и Северную
Америку.
Доволен больше всего тем, что вернулся в Советскую Россию.
Что дальше — будет видно.
Автобиография
Я родился в 1895 году 21 сентября в селе Константинове, Кузьминской волости,
Рязанской губернии, Рязанского уезда. Отец мой крестьянин Александр Никитич
Есенин и мать Татьяна Федоровна.
Детство провел у деда и бабки по матери в другой части села, которое
называется Матово.
Первые мои воспоминания относятся к тому времени, когда мне было три-четыре
года.
Помню лес, большая канавистая дорога. Бабушка идет в Радовецкий монастырь,
который от нас верстах в сорока.
Я, ухватившись за ее палку, еле волочу от усталости ноги, а бабушка все
приговаривает: «Иди, иди, ягодка, бог счастье даст».
Часто собирались у нас дома слепцы, странствующие по селам, пели духовные
стихи о прекрасном рае, о Лазаре, о Миколе и о Менихе, светлом госте из града
Неведомого.
Нянька — старуха приживальщица, которая ухаживала за мной, рассказывала мне
сказки, все те сказки, которые слушают и знают все крестьянские дети.
Дедушка пел мне песни старые, такие тягучие, заунывные. По субботам и
воскресным дням он рассказывал мне библию и священную историю.
Уличная же моя жизнь была не похожа на домашнюю. Сверстники мои были ребята
озорные. С ними я лазил по чужим огородам. Убегал дня на два-три в луга и
питался вместе с пастухами рыбой, которую мы ловили в маленьких озерах, сначала
замутив воду руками или выводками утят.
Когда я возвращался, мне частенько влетало.
В семье у нас был припадочный дядя (кроме бабки, деда и моей няньки).
Он меня очень любил, и мы часто ездили с ним на Оку поить лошадей. Ночью луна
при тихой погоде стоит стоймя в воде. Когда лошади пили, мне казалось, что они
вот-вот выпьют луну, и я радовался, когда она вместе с кругами отплывала от их
ртов. Когда мне сравнялось двенадцать лет, меня отдали учиться из сельской
земской школы в учительскую. Родные хотели, чтобы из меня вышел сельский
учитель. Надежды их простирались до института, в который, к счастью моему, я не
попал.
Стихи писать начал с девяти лет, читать выучился в пять.
Влияние на мое творчество в самом начале имели деревенские частушки. Период
учебы не оставил на мне никаких следов, кроме крепкого знания
церковнославянского языка. Это все, что я вынес.
Остальным занимался сам под руководством некоего Клеменова. Он познакомил
меня с новой литературой и объяснил, почему нужно кое в чем бояться классиков.
Из поэтов мне больше всего нравились Лермонтов и Кольцов. Позднее я перешел к
Пушкину.
В 1913 году я поступил вольнослушателем в университет Шанявского. Пробыл там
полтора года, но должен был уехать обратно по материальным обстоятельствам в
деревню. В это время у меня была написана книга стихов «Радуница». Я послал их в
некоторые петербургские журналы и не получил ответа.
Поехал туда сам. Приехал, отыскал Городецкого. Он встретил меня весьма
радушно. Тогда на его квартире собирались почти все поэты. Обо мне заговорили, и
меня начали печатать чуть ли не нарасхват.
Печатался я: «Русская мысль», «Жизнь для всех», «Ежемесячный журнал»
Миролюбова, «Северные записки» и т. д. Это было весной 1915 года. А осенью этого
же года Клюев мне прислал телеграмму в деревню и просил меня приехать к нему.
Он отыскал мне издателя М. В. Аверьянова, и через несколько месяцев вышла моя
первая книга «Радуница». Вышла она в ноябре 1915 года, с пометкой: 1916 год.
В первую пору моего пребывания в Петербурге мне часто приходилось встречаться
с Блоком, с Ивановым-Разумником. Позднее — с Андреем Белым.
Первый период революции встретил сочувственно, но больше стихийно, чем
сознательно.
В 1917 году произошла моя первая женитьба—на З. Н. Райх.
В 1918 году я с ней расстался, а после этого началась моя скитальческая
жизнь, как и всех россиян, за период 1918—1921. За эти годы я был в Туркестане,
на Кавказе, в Крыму, Бессарабии, в Оренбургских степях, на Мурманском побережье,
в Архангельске и Соловках.
В 1921 году я женился на А. Дункан и уехал в Америку, предварительно
исколесив всю Европу, кроме Испании.
После заграницы я смотрел на страну свою и события по-другому.
Наше едва остывшее кочевье мне не нравится. Мне нравится цивилизация. Однако
я очень не люблю Америку. Америка — это тот смрад, где пропадает не только
искусство, но и вообще лучшие порывы человечества. Если сегодня держать курс на
Америку, то я готов тогда предпочесть наше серое небо и наш пейзаж: изба,
немного вросшая в землю, прясло — из прясла торчит огромная жердь, и вдалеке
машет хвостом на ветру тощая лошаденка. Это не то что небоскребы, которые дали
пока что только Рокфеллеров и Маккормиков, но зато это то самое, что растило у
нас Толстого, Пушкина, Достоевского, Лермонтова и других.
Прежде всего, я люблю выявление органического. Искусство для меня не
затейливость узоров, а самое необходимое слово того языка, которым я хочу себя
выразить.
Поэтому основанное в 1919 году течение имажинизм, с одной стороны, мной, с
другой — Шершеневичем, хотя и повернуло формально русскую поэзию по другому
руслу восприятия, но зато не дало никому еще права претендовать на талант.
Сейчас я отрицаю всякие школы. Считаю, что поэт и не может держаться
определенной какой-нибудь школы. Это его связывает по рукам и ногам. Только
свободный художник может принести свободное слово.
Вот все то краткое, схематичное, что касается моей биографии. Здесь не все
сказано. Но, я думаю, мне пока еще рано подводить какие-либо итоги себе. Жизнь
моя и мое творчество еще впереди.
+ + +
...В 1919 году я с рядом товарищей опубликовал манифест имажинизма. Имажинизм
был формальной школой, которую мы хотели утвердить. Но эта школа не имела под
собой почвы и умерла сама собой, оставив правду за органическим образом.
От многих моих религиозных стихов и поэм я бы с удовольствием отказался, но
они имеют большое значение как путь поэта до революции.
С восьми лет бабка таскала меня по разным монастырям, из-за нее у нас вечно
ютились всякие странники и странницы. Распевались разные духовные стихи. Дед —
напротив. Был не дурак выпить. С его стороны устраивались вечные невенчанные
свадьбы.
После, когда я ушел из деревни, мне долго пришлось разбираться в своем
укладе.
В годы революции был всецело на стороне Октября, но принимал все по-своему: с
крестьянским уклоном.
В смысле формального развития теперь меня тянет все больше к Пушкину.
Что касается остальных автобиографических сведений,— они в моих стихах.
+ + +
Умер Брюсов. Эта весть больна и тяжела, особенно для поэтов.
Все мы учились у него. Все знаем, какую роль он играл в истории развития
русского стиха.
Большой мастер, крупный поэт, он внес в затхлую жизнь после шестидесятников и
девятидесятников струю свежей и новой формы.
Лучше было бы услышать о смерти Гиппиус и Мережковского, чем видеть в газете
эту траурную рамку о Брюсове. Русский символизм кончился давно, но со смертью
Брюсова он канул в лету окончательно.
Много Брюсова ругали, много говорили о том, что он не поэт, а мастер. Глупые
слова! Глупые суждения!
После смерти Блока это такая утрата, что ее и выразить невозможно. Брюсов был
в искусстве новатором.
В то время когда в литературных вкусах было сплошное слюнтяйство, вплоть до
горьких слез над Надсоном, он первый сделал крик против шаблонности своим
знаменитым:
О, закрой свои бледные ноги.
Много есть у него прекраснейших стихов, на которых мы воспитывались.
Брюсов первый раздвинул рамки рифмы, и первый культивировал ассонанс. Утрата
тяжела еще более потому, что он всегда приветствовал все молодое и свежее в
поэзии. Брюсов чутко относился ко всему талантливому. Сделав свое дело на поле
поэзии, он последнее время был вроде арбитра среди сражающихся течений в
литературе. Он мудро знал, что смена поколений всегда ставит точку над юными, и
потому, что он знал, он написал такие прекрасные строки о гуннах:
Но вас, кто меня уничтожит,
Встречаю приветственным гимном.
Брюсов первый пошел с Октябрем, первый встал на позиции разрыва с русской
интеллигенцией. Сам в себе зачеркнуть страницы старого бытия не всякий может.
Брюсов это сделал.
Очень грустно, что на таком литературном безрыбье уходят такие люди.
+ + +
Дорогой Алексей Максимович!
Помню Вас с последнего раза в Берлине. Думал о Вас часто и много. В словах и
особенно письменных можно сказать лишь очень малое. Письма — не искусство и не
творчество. Я все читал, что Вы присылали Воронскому.
Скажу Вам только одно, что вся Советская Россия всегда думает о Вас, где Вы и
как Ваше здоровье. Оно нам очень дорого.
Посылаю Вам все стихи, которые написал за последнее время. И шлю привет от
своей жены, которую Вы знали еще девочкой в Ясной Поляне.
Желаю Вам много здоровья. Сообщаю, что все мы следим и чутко прислушиваемся к
каждому Вашему слову.
Любящий Вас
Сергей Есенин.
С. А. Есенин умер в Ленинграде 27 декабря 1925 года.
Сб-к "Советские писатели", М., 1959 г.
Электронная версия автобиографии перепечатывается с сайта
http://litbiograf.ru/
Далее читайте:
Есенин Сергей
Александрович (основная подборка биографических материалов и
библиография).
|
