|
|
|
Твардовский Александр Трифонович |
1910 - 1971 |
БИОГРАФИЧЕСКИЙ УКАЗАТЕЛЬ |
XPOHOCВВЕДЕНИЕ В ПРОЕКТФОРУМ ХРОНОСАНОВОСТИ ХРОНОСАБИБЛИОТЕКА ХРОНОСАИСТОРИЧЕСКИЕ ИСТОЧНИКИБИОГРАФИЧЕСКИЙ УКАЗАТЕЛЬПРЕДМЕТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬГЕНЕАЛОГИЧЕСКИЕ ТАБЛИЦЫСТРАНЫ И ГОСУДАРСТВАЭТНОНИМЫРЕЛИГИИ МИРАСТАТЬИ НА ИСТОРИЧЕСКИЕ ТЕМЫМЕТОДИКА ПРЕПОДАВАНИЯКАРТА САЙТААВТОРЫ ХРОНОСАРодственные проекты:РУМЯНЦЕВСКИЙ МУЗЕЙДОКУМЕНТЫ XX ВЕКАИСТОРИЧЕСКАЯ ГЕОГРАФИЯПРАВИТЕЛИ МИРАВОЙНА 1812 ГОДАПЕРВАЯ МИРОВАЯСЛАВЯНСТВОЭТНОЦИКЛОПЕДИЯАПСУАРАРУССКОЕ ПОЛЕ |
Александр Трифонович Твардовский
Памятник Твардовскому в Москве на Страстном бульваре. Асеев Н.Н.Александр Твардовский(«Страна Муравия», 1936)Хороший тон взят молодым поэтом Твардовским в его поэме «Страна Муравия». Если бы у нас существовали премии за лучшую книгу стихов, самые строгие судьи присудили бы премию А. Твардовскому. Но и без формального присуждения премии книга обратила на себя внимание всех любящих стихи. Серьезный и вместе с тем радостный голос этой поэмы, приятный юношеский басок привлекает к ней внимание настоящей, художественной, правдивой солидностью, без фальши и наигранности, со знанием дела ведущего речь. И речь течет складно и своеобразно, не уклоняясь в стороны, но и не пренебрегая подробностями развития темы, делающими эту тему живой и близкой читателю. Страна Муравия — это мечта мелкого собственника о личной своей маленькой свободе, утопия о независимости своей отдельной жизни от целого, от меняющихся вокруг условий существования. Сюжет поэмы Твардовского заимствован из романа Панферова «Бруски». В «Брусках» есть замечательный эпизод, описывающий странствия Никиты Гурьянова в поисках уголка, где он мог бы остаться мелким собственником. В поэме Твардовского носитель этой мечты хозяин Никита Моргунок отстаивает свою карликовую самостоятельность от напирающей на него со всех сторон действительности и желает, вопреки реальному, застыть в своей промежуточной стадии середняка-хозяина. Застыть вопреки объективным экономическим силам, не позволяющим ему стабилизировать это [592] свое блаженное неведение о них, не позволяющим закрыть глаза на происходящее. Моргунок отправляется на поиски блаженной страны Муравии, где ...все твое перед тобой, Ходи себе, поплевывай, Колодец твой, и ельник твой, И шишки все еловые. На поиски этих своих «еловых шишек» и отправляется Никита Моргунок, запрягши коня в телегу, принарядившись в пиджак и сапоги. Время действия поэмы — год великих боев за колхозы, год последнего прямого сопротивления кулачества великой перестройке земледельческого хозяйства страны. Место действия — вся страна, любой ее уголок. В поэме хорошо вскрыты корни этого недовольства, те традиции, которые издавна въелись в сознание крестьянина. Бывало, скажет в рифму дед, Руками разведи: — Как в двадцать лет Силенки нет, — Не будет, и не жди. — Как в тридцать лет Рассудка нет, — Не будет, так ходи. — Как в сорок лет Зажитка нет, — Так дальше не гляди... Эта дедова мудрость служит руководящей нитью в поступках Никиты Моргунка, олицетворяющего собою середняческое сознание крестьянина, к сорока годам выбивающегося из нищеты и упирающегося в непреодолимую привычку ко всему нажитому, к хребтом заработанному коню, двору, тыну, огороду. И это — закоренелая привязанность, тысячекратно возрастающая в силу трудностей, вставших на ее пути, — становится основой ограниченности кругозора, суженности размаха и расчета лишь па самого себя, на свою единоличную силу. И когда этому, кругозору, этому расчету были предоставлены другие, [593] неизмеримо большие возможности и перспективы грандиозного плана социалистической переделки деревни, Никита Моргунок испугался и заробел этих возможностей и перспектив. Был Моргунок не так умел, Не так хитер и смел, Но полагал, что крепко он Знал то, чего хотел... А хотел он личной маленькой свободы хозяйствования на своей земле, со своим конем, со своей дедовской мудростью. И вот когда соприкоснулись эти две воли, две силы сознания, то маленькая, обуженная, карликовая не смогла противопоставить большой, объединяющей, видящцей далеко — ничего, кроме привычки, инерции, слежалости своего быта. Теперь мне тридцать восемь лет, Два года впереди. А в сорок лет — зажитка нет, Так дальше не гляди. И при хозяйстве, как сейчас, Да при коне — Своим двором пожить хоть раз Хотелось мне. Земля в длину и в ширину — «Кругом своя. Посеешь бубочку одну, И та — твоя. Пожить бы так чуть-чуть… А там — В колхоз приду, Подписку дам! Мольба об отсрочке, нерешительность в переходе на новые формы жизни и делают из Моргунка пассивного протестанта, уходящего «на своем коне» от действительности. На поиски этой утопической страны и запрягает он в последний раз свою подводу, чтобы отыскать такой уголок земли, где можно было бы посеять «бубочку одну, и та — твоя»» [594] В поисках такой утопии движется это государство в телеге, в одну лошадиную силу мощности, по необъятному простору страны, везде оказываясь беспомощным и незащищенным от хитрости и сложности жизненных ситуаций, доказывающих ему нереальность такого ухода, блажного поиска, бесцельность его мечтаний. Ряд эпизодов, наслаивающихся на пути скитаний Никиты Моргунка, превосходно образует композицию поэмы, начиная с заезда к свояку, где замечательно передана особенность разговорной речи, когда смысл держится не в словах, а в интонациях, когда слова повторяются и топчутся в одних п тех же сочетаниях, выражая различные оттенки чувств в мельчайших оттенках звучания. Хозяин грустный гостю рад, Встречает у ворот: — Спасибо, брат. Уважил, брат.— И на крыльцо ведет. Перед тобой душой открыт, Друг первый и свояк: Весна идет, земля горит, — Решаться или как?.. А Моргунок ему в ответ: — Друг первый я свояк! Не весь в окошке белый свет, Я полагаю так... Но тот Никите говорит: — А как же быть, свояк? Весна идет, земля горит, Бросать нельзя никак. Вот в этом диалоге, когда иносказательность, метафоричность речи служат доводами, доказательствами настроения собеседника, его эмоциональными предпосылками, превосходно передан строй бытовой крестьянской речи, оперирующей не голыми схемами рассуждения, а поэтическими образными выражениями. Вот едет Моргунок — по дороге встречаются ему на пути разные люди, и все они живы, деятельны, полны движения. И не только люди, и птицы, — и деревья, и пар над рекой — все живет и движется в поэме, все объемно, ощутимо, видимо читателю». [595] И день по-летнему горяч, Конь звякает уздой. Вдали взлетает грузный грач Над первой бороздой. … Белеют па поле мешки С подвезенный зерном. И старики посевщики Становятся рядком. Молитву, речь ли говорят У поднятой земли, И вот, откинувшись назад, Пошли, пошли, пошли... Но люди, встречающиеся на пути, описаны Твардовским не однообразно, не без разбора, а с толком и умом. Торжественность работающих над землей колхозников нарушается пронырливой фигурой неунывающего попа, который Не святой и не угодник, Не подвижник, не монах, — Был он просто поп-отходник, Яко наг и яко благ. Поп устроился не плохо. Моргунок его укоряет: — Эх, да по такой погоде Зря ты ходишь-бродишь, поп! Собирал бы дань в приходе, Пчел глядел бы, сено греб... Но поп понял раньше Моргунка, что патриархальной стране Муравии пришел конец. — Где ж приход? Приходов нету. Нету службы, нету треб. Расползлись попы по свету, На другой осели хлеб. … Ну, а я... Иду дорогой. Не тяжел привычный труд: Есть кой-где, что верят в бога, — Нет попа! А я и тут. Там жених с невестой ждут, — Нет попа! А я и тут. [596] Там младенца берегут, — Нет попа! А я и тут. С большим пониманием применяет Твардовский поэтические средства. Хотя бы в приведенном отрывке отлично чувствуется язык. Автор без нажима, без грубого шаржа умеет дискредитировать эту яркую, в самом ритме передвигающуюся фигуру с виду безвредного паразита. И в строчке: «Расползлись попы по свету», — не надо и не требуется называть попа паразитом, потому что подразумевается сравнение, напрашивается рифма: «Расползлись попы (как клопы!) по свету». Замечательно уместно, ладно введены побочные эпизоды, вроде сказочно-прибауточного описания старика со старухой, унесенных половодьем в колхоз. И качаются, как в зыбке, Дед да баба за стеной. Принесло избу под липки К нам в усадьбу — Тут и стой!.. Спали воды. Стало сухо. Смотрит дед — на солнце дверь: — Ну, тому бывать, старуха. Жить нам заново теперь... Едет Никита Моргунок день, едет два. И встречает на дороге странника с мальчонкой. Странник оказывается однодеревенцем, земляком Никиты, тем, чей двор „.первым был из всех дворов Двор — к большаку лицом, И вывеска «Илья Бугров» Синела над крыльцом... Одним словом, лавочник-кулак, высланный за свое эксплуататорское нутро, но который теперь в беде, мягкосердочному Никите кажется милым человеком. Милый человек этот засыпает рядком с Никитой под телегой, а когда настает утро — то ни Ильи Бугрова, пи коня на месте не оказывается. Ни былое соседство, ни ласковое гостеприимство Никиты не помогло. Конь украден кулаком. Страна Муравия не достигнута. Отсюда начинается композиционный поворот и дейст- [597] вия и внутреннего состояния Никиты Моргунка. Сила привычки, сила инерции продолжает действовать еще в сознании Никиты. Самому впрячься в оглобли и тащить свой воз, теперь уже не в поисках страны Муравии, а с тем, чтобы отыскать своего коня- Бессмысленность предприятия становится все очевиднее не только для читателя, но и для самого героя поэмы. Под уклоп, гремя с разбега, Едет — просто чудеса! — Без коня сама телега, Все четыре колеса. Глупость и безвыходность положения усугубляются еще и тем, что теперь на Никиту смотрят все подозрительно. В колхозе, через который ведет дорога, Никиту останавливают, спрашивают. Подозрительность колхозников основывается на странном виде человека, впряженного в телегу. И народ кругом посыпал, Рассуждая горячо: — Мало, что ля, всяких типов, Поглядишь, а тут еще... — На поселке нищий в бане Двое суток ночевал: С золотыми был зубами — Вроде бывший генерал... Председатель колхоза, спрашивая подозрительного Никиту, недоумевает: — Ну, что ж, понятно в целом. Одно неясно мне: Без никакого дела Ты ездишь по стране. Вот, брат! — И председатель Потер в раздумье нос: — Ну, был бы ты писатель, Тогда другой вопрос. Езжай! И в самом деле, Чего с тебя возьмешь? — А что ж, у вас — артели?.. — Кругом артели. Сплошь... Таким образом, Никита, желая сохранить видимость и обличье самостоятельного, независимого хозяина, сам ста- [598] новится отщепенцем своей же твердой веры в труд, в землю, в коренное домоводство. В поисках своего «нажитого коня» Никита со скора- ума отыскивает цыган, так как цыгане-де спецы по краденым коням. Отыскивает он цыган, только не тех, какими он привык себе представлять. Цыгане тоже в колхозе. Это одно из самых лучших мест поэмы. Удивился Моргунок, Видит: на поляне Ходят вдоль и поперек С косами цыгане. Косят, словно мужики, Ряд за рядом ходят. Только носят оселки Не по форме вроде. Пахнет медом и росой. Добрая работа! Самому пройти с косой Моргунку охота. Моргунок направляется к этим цыганам «воротить» ему коня. Колхозные цыгане сметливее Моргунка. Они понимают, как он их трактует, и с превосходной иронией ведут они его на колхозную конюшню, предлагая обыскать, осмотреть их коней. Эта сцена сделана замечательно! Здесь все от жизни, от острого глаза и слуха, здесь радует каждая строчка. Попросили Моргунка Чуть посторониться, — Конь выходит из станка Гладкий, точно птица. Конь невиданной красы, Уши ходят, как часы. Конь хорош, и, что хорош, Сам об этом знает. — Ну, хозяин, признаешь? Признавай, хозяин! Попросили Моргунка Постоять снаружи. И выходит из станка Конь второй — не хуже. [599] На слипе играет дрожь, Шея — вырезная. — Ну, хозяин, признаешь? Признавай, хозяин! Попросили Моргунка Отойти немного. И выводят из станка Жеребца, как бога. Корпус, ноги — все отдай, Шерсть блестит сквозная. — Ну, хозяин, признавай, Признавай, хозяин! Это великолепное нарастание радости, удовлетворенности своим общественным богатством, задор и темперамент людей горячих и пылких, отвечающих на обидное для себя мнение делами, а не словами, — все это дано Твардовским умно, ясно, характерно для описываемых лиц и положений. Поэма идет дальше: через попытку Моргунка украсть лошадь у цыган, где так замечательно обменялись местами мотивы вороватости и хозяйственности, через встречу Моргунка с тем же Ильей Бугровым в виде нищего на ярмарке, поющего свою песенку, через колхозную свадьбу, к конечному эпизоду — встрече с дедом-богомольцем, который вконец разочаровывает Никиту в его мечте, советуя ему вернуться домой в колхоз, так как «Страны Муравской» нету. Зачем она, кому она, Страна Муравская, нужна, Когда такая жизнь кругом, Когда сподручней мне, — И торкнул в землю посошком, — Вот в этой жить стране. И в эту страну, реальную страну новых дел и новых людских взаимоотношений, находит путь Моргунок, прошедший через все своп скитания. В эту страну, в эту жизнь, так как иной, лучше ее, нет па земле. А она, «такая жизнь», развертываясь все шире и красочней, все лучше и веселей пойдет Сначала только па пять лет. — А там?.. — А там на десять лет. [600] — А там?.. — А там на двадцать лет. — А там?.. — А там навечно... — И это твердо, значит? — Да. — Навечно, значит? — Навсегда!.. Мы пересказали содержание поэмы Твардовского, очень сжато останавливаясь на центральных узлах композиции. Но трудно рассказать о том, с какой тщательной любовностью, с каким добросовестным старанием отделана в ней каждая строфа. Это не только талантливая вещь, это, кроме всего, еще и добропорядочная работа, внимательное, вдумчивое наблюдение молодого автора над жизнью и перенесение этой жизни в поэму. Кажущаяся простота «Страны Муравии» на поверку является большой и сложной культурой стиха, в молодых и твердых руках не вырывающегося из-под воли автора, учитывающего все трудности повествования. В поэтической среде отнеслись к появлению этой вещи как-то глухо. Значимость ее сводилась к зависимости от некрасовского «Кому на Руси жить хорошо». Я думаю, что эта глуховатость оценок неправильна и не полезна. Уж не говоря о том, что некрасовская традиция сама по себе очень ценна, стоит приглядеться к поэме Твардовского непредубежденно, как заметишь, что некрасовский стих здесь является лишь отправной точкой. Ясность и прозрачность повествования требовали здесь взять стих легкий, сквозной, поддающийся интонационным изменениям. Но разве не то же самое делал Маяковский в «Необычайном приключении...», «Рассказе литейщика...», наконец, в «Хорошо!». Маяковский умел отказываться от сложных методов там, где нужно было описание события общезначимого, там, где ему нужны были доказательства широкого масштаба. Мне кажется, что Твардовский, несмотря на внешнее несходство стиха, конечно, гораздо ближе по интонациям к Маяковскому, чем к Некрасову. Это не исключает их общего родства с Некрасовым, но родство это не в самом стихе, а в его направленности, в его цельной народной живости и экспрессии. Тем, кому покажется натяжкой [601] наше утверждение о том, что Твардовскому в его стихотворной культуре ближайшим родством оказывается современная, а не классическая поэзия, кто хочет убаюкивать себя, как герой разбираемой повести, мечтами о поэтической стране Муравии, следовало бы сличить хотя бы такие периоды в поэме Твардовского: И все, что па душе берег, С чем в этот год заснуть не мог, С чем утром встал и на ночь лег, С чем ел не впрок, И пил не впрок, — Все вновь обдумал Моргунок»… — с очень близкими синтаксическими разворотами Маяковского в том же «Хорошо!»: Но землю, которую завоевал и полуживую вынянчил, где с пулей встань, с винтовкой ложись, где каплей льешься с массами,— с такою землею пойдешь на жизнь, на труд, на праздник и на смерть! Я не хочу устанавливать прямую зависимость этих двух стихотворных периодов. И нужно довольно внимательное ухо, чтобы уловить связь между ними. Тем не менее ясно, что культура Твардовского выросла, конечно, на основе практики работы Маяковского, а не «Кому на Руси...», где период в подавляющем большинстве случаев ограничен трехстрочием, где строки не рифмованы, размер, как правило, не поддается воздействию интонации, а наоборот, подчиняет ее раз направленному стиховому сказу. И уже гораздо яснее положение Твардовского и близость его к своим современникам, например, к таким строчкам: [602] Неповторим, нерастворим, мир движется вперед. Весна страны владеет им на полный разворот! И ты, мой стих, не повторись и новое отметь, как выезжает тракторист под солнечную медь, ведет коней на коновязь колхозный бригадир, и весь, в загаре обновясь, здоров советский мир. (Асеев) И день по-летнему горяч, Конь звякает уздой. Вдали взлетает грузный грач Над первой бороздой. Пласты ложатся поперек Затравеневших меж. Земля крошится, как пирог, — Хоть подбирай да ешь. И над полями голубой Весенний пар встает. И трактор водит за собой Толпу, как хоровод. (Твардовский) ...Второй отрывок является как бы естественным продолжением первого. Это вовсе не значит, что я хочу поставить Твардовского в какую бы то ни было зависимость от Маяковского или от себя, но общее родство советских поэтов законно допускает схожесть обличья, если эта схожесть не становится дурной копией. А у Твардовского нигде и никогда такого копирования нет. Поэма Твардовского, являющаяся чуть ли не единственным серьезным п талантливым откликом в поэзии на величайший сдвиг в быту и сознании мелкоземельного собственника, русского крестьянина, понявшего и освоившего грандиозный размах колхозной политики партии, и есть ответ на это главное требование, главное условие нашего стихотворного мастерства. Поэма радостна, она интересна, она современна. 1937. [603] Цитируется по изд.: Асеев Н.Н. Собрание сочинений в 5 томах. Том 5. Проза 1916-1963. М., 1964, с. 592-603. Вернуться на главную страницу А. Твардовского.
|
|
ХРОНОС: ВСЕМИРНАЯ ИСТОРИЯ В ИНТЕРНЕТЕ |
|
ХРОНОС существует с 20 января 2000 года,Редактор Вячеслав РумянцевПри цитировании давайте ссылку на ХРОНОС |
