Салтыков-Щедрин Михаил Евграфович

1826-1889

БИОГРАФИЧЕСКИЙ УКАЗАТЕЛЬ

XPOHOC

ВВЕДЕНИЕ В ПРОЕКТ

ФОРУМ ХРОНОСА

НОВОСТИ ХРОНОСА

БИБЛИОТЕКА ХРОНОСА

ИСТОРИЧЕСКИЕ ИСТОЧНИКИ

БИОГРАФИЧЕСКИЙ УКАЗАТЕЛЬ

ПРЕДМЕТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ

ГЕНЕАЛОГИЧЕСКИЕ ТАБЛИЦЫ

СТРАНЫ И ГОСУДАРСТВА

ЭТНОНИМЫ

РЕЛИГИИ МИРА

СТАТЬИ НА ИСТОРИЧЕСКИЕ ТЕМЫ

МЕТОДИКА ПРЕПОДАВАНИЯ

КАРТА САЙТА

АВТОРЫ ХРОНОСА

Родственные проекты:

РУМЯНЦЕВСКИЙ МУЗЕЙ

ДОКУМЕНТЫ XX ВЕКА

ИСТОРИЧЕСКАЯ ГЕОГРАФИЯ

ПРАВИТЕЛИ МИРА

ВОЙНА 1812 ГОДА

ПЕРВАЯ МИРОВАЯ

СЛАВЯНСТВО

ЭТНОЦИКЛОПЕДИЯ

АПСУАРА

РУССКОЕ ПОЛЕ

Михаил Евграфович Салтыков-Щедрин

Марка 1929 года.

Прозоров В.В.

М. Е. Салтыков-Щедрин и фольклор

1.

Проблема отношения М. Е. Салтыкова-Щедрина к фольклору, при кажущейся, на первый взгляд, локальности, обращена ко многим существенным граням мировоззрения, метода и стиля художника. Тема эта не новая в щедриноведении. Однако изучалась она преимущественно со стороны воздействия устной народнопоэтической традиции на творчество писателя. Не меньший интерес представляет процесс обновления, видоизменения, обогащения фольклорных форм, которому подвергает их сатирик.

Сознавая страшную удаленность от народа, потенциально самого многочисленного и благодарного читателя, наша литература в сближении с народнопоэтической стихией видела путь к своей подлинной демократизации, популярности в массах. У настоящих художников речь всегда идет не о популярности ценой идейно-эстетических послаблений и уступок, путем уснащения авторской речи «народными» сравнениями и «народными» словечками. 1 Такой писатель «предполагает в неразвитом читателе серьезное намерение работать головой и помогает ему делать эту серьезную и трудную работу, ведет его, помогая ему делать первые шаги и уча идти дальше самостоятельно». 2

«Я мужик», — говорил о себе Салтыков-Щедрин, и за этим признанием угадывалась гордость и бескомпромиссность писателя-демократа, сознание своей сопричастности многострадальной народной судьбе, близость к народу духовная, нравственная, идейная. Во многом автобиографически звучит со страниц «Пошехонской старины» известное признание Рассказчика о детских годах своих: «... не только всякого дворового я знал в лицо, но и всякого мужика. Я любил говорить, расспрашивать. Крепостное право, тяжелое и грубое в своих формах, сближало меня с подневольною массой». 3

Исследователи отмечали, что поначалу, в 50-е годы, обращение Щедрина к фольклору обусловливалось его кратковременным увлечением славянофильскими идеями. В эту пору интерес писателя к устному народному творчеству носил прежде всего «этнографический» характер. В «Губернских очерках» и примыкавших к ним циклах рассказов и повестей фольклорный материал был привлечен главным образом в целях «исследовательских», чтобы «придать фактическую, реалистическую убедительность (...) зарисовкам народных типов (...)». 4

В эти годы Щедрин чрезвычайно редко пишет о народе в критических тонах. Пристально изучая фольклорные источники, он останавливает свое внимание на разбойничье-удалых песнях, воспроизводя, к примеру, в «Развеселом житье» (из цикла «Невинные рассказы») их интонацию, ритм, лексическую окраску, сгущая и социально заостряя их протестующий, бунтарский па-

[76]

фос. Обращаясь в «Губернских очерках» («Пахомовна», «Аринушка») к духовным стихам и религиозным поверьям, сатирик видит в них изуродованную веками притеснений, «исторически обусловленную форму отражения заветных народных мечтаний вырваться из тисков материальной нужды, социального гнета». 5

В 60—80-е гг. обращение Салтыкова-Щедрина к фольклору диктуется в первую очередь целеустремленными сатирическими заданиями писателя. «Единственно плодотворная почва для сатиры есть почва народная», 6 — так определит он идейно-творческую основу главного дела своей жизни.

О живущем в народе духе созидания, творчества писатель-сатирик размышляет часто, отвергая идеализацию патриархального уклада русской жизни и космополитическую близорукость ученых-педантов. Непримиримого и язвительного оппонента нашли в сатирике те русские историки литературы и фольклористы, которые чрезмерно увлекались компаративистскими методами и, в частности, так называемой «теорией заимствования».

В 1872 г. в «Дневнике провинциала в Петербурге», а через год в очерке «По части женского вопроса» (из «Благонамеренных речей») Щедрин пародийно, с убийственной издевкой воспроизводит суждения тех, кто оспаривал «русское происхождение Микулы Селяниновича» (11, 275) и столь же усердно, сколь и безрезультатно доискивался до иностранных истоков происхождения русского героического эпоса, русского народного творчества. Это и Иван Николаевич Неуважай-Корыто, автор «Исследования о Чурилке», доказывавший, что «Чуриль, а не Чурилка, был не кто иной, как швабский дворянин седьмого столетия» (10, 404), а Добрыня и Илья Муромец — «все это были не более как сподвижники датчанина Канута» (10, 405). Это и Петр Сергеич Болиголова, автор диссертации «Русская песня: Чижик! чижик! где ты был? — перед судом критики», настаивавший на том, что «даже ,,Чижика“ мы не сами сочинили, а позаимствовали» и что «в мавританском подлиннике именно сказано: „на Гвадалквивире воду пил“» (10, 406).

Гнев писателя распространялся не только, а вернее сказать, не столько на крайние модификации сравнительно-исторического изучения фольклора, сколько на антинародное в широком смысле слова мировоззрение правящего сословия России, глубоко чуждого и враждебного национальным интересам и устремлениям. Сатирик создает собирательный образ «гулящих людей», ядовито именуя их не иначе как «гороховыми шутами», «желудочно-половыми космополитами» (7, 91), которые отправляются «ради бездельничества» в заграничные путешествия, «всякого иностранца» принимают за «высший организм» и бранят Россию пуще любого «заклятого-врага» (7, 87).

Этой «прожорливой и завистной» породе людей, духовно порвавших с родиной, но сохраняющих господствующие позиции в сословной иерархии страны, Щедрин безбоязненно противопоставляет крестьянскую, народную Русь: «Русский мужик (...) явля-

[77]

ется самим собою, то есть простым, непринужденным, и (...) не придет ему в голову стыдиться того, что он русский. Почему? А все потому же, что он занят делом, что он чувствует себя не только не лишним, а совершенно необходимым деятелем в русской семье» (7, 98). Писатель-сатирик с негодованием отвергает взгляд на русское крестьянство как на «мир бессмысленных и ничем не объяснимых движений» (9, 32). Он понимает, что над народом тяготеет «бремя бедности, бремя невежества, бремя предрассудков и множество других зол» (9, 33).

На неотвязно-мучительные вопросы вроде тех, что сформулированы были в 1863 г. в «Письмах о провинции», — отчего русский мужик «родится как муха и как муха же мрет?» или «отчего в деревнях царствует такое сплошное, поголовное невежество?» (7, 247) и т. п. — Салтыков-Щедрин отвечал так (и ответ этот не раз припоминал В. И. Ленин 7): русский мужик «беден всеми видами бедности, какие только возможно себе представить, и — что всего хуже — беден сознанием этой бедности» (7, 248). Таково выстраданное убеждение автора «Истории одного города» и «Сказок».

Известно, как больно задевало писателя несправедливое, ложное обвинение в глумлении над народом. Салтыков-Щедрин, открывший русским людям глаза на глуповский мир и глуповские законы, по которым течет и изменяется русская жизнь, вопреки своему правилу не дополнять комментарием написанное и напечатанное художественной прозы, считает нужным отступить от традиции и разъяснить, что если сам народ «честит» себя головотяпами, моржеедами, гужеедами и т. д., то «тем более прав имеет на это сатирик» (8, 457—458). По справедливому замечанию современного автора, Салтыков-Щедрин не в последнюю очередь имеет здесь в виду «право художника использовать народную поэзию в сатирических целях». 8 Основанием для такого «права» может, убежден писатель, стать особый подход к понятию о народе, когда делается различие между «народом историческим, то есть действующим на поприще истории» (8, 454) и «выносящим на своих плечах Бородавкиных, Бурчеевых и т. п.» (8, 458), и «народом как воплотителем идеи демократизма» (8, 454), «представляющим собою идею демократизма (8, 458). «Первому (...) — говорит Щедрин, — я действительно сочувствовать не могу. Второму я всегда сочувствовал, и все мои сочинения полны этим сочувствием» (8, 458); «...этому народу нельзя не сочувствовать уже по тому одному, что в нем заключается начало и конец всякой индивидуальной деятельности» (8, 454), «в нем воплощается безгранично великое» (9, 425).

В народе угадывалась недюжинная потенциальная сила, которая должна была пробудиться к сознательной жизни, но многие «характеристические черты» народные, «составляющие как бы необходимый продукт всей совокупности обстоятельств, среди которых мы живем и развиваемся» (5, 19), все заметнее приглушали оптимизм Щедрина. И сатирик останавливает внимание на этих

[78]

«характеристических чертах», он пишет не столько о «смирении», сколько о «беспечности»», о том. «всемогущем русском „авось“, которое составляет как бы необходимую принадлежность наших экономических отношений». Писатель видит и далеко идущие социально-политические следствия этих отнюдь не исконных, но тем не менее необычайно распространенных и живучих свойств и примет национального характера, он говорит о «привычках народных, в основании которых лежит какая-то фаталистическая надежда на внешнюю помощь» (5, 19).

Да, есть и другая сторона «народного духа» — «дикий и необузданный разгул человека, почувствовавшего себя без узды» (5, 26—27). Не случайно, полагает Щедрин, «русская народная поэзия имеет в себе целый обширный отдел песен разбойнических» (5, 26). Но такое соединение «разгула» с пассивным отношением к собственной судьбе, с непризнанием «принципа сознательности» чревато поистине драматическими последствиями, одолеть которые можно только на пути революционного просвещения народа.

Ведь подлинная трагедия русского мужика, «подневольного русского человека», «самая страшная сторона неволи измеряется, — как скажет Щедрин в 1864 г., когда отмена крепостного права будет совершившимся фактом, — не числом ударов, и не в том состоит, что она с маху бьет человека, а в том, что она всасывается в кровь, налагает руку на его внутренне?? мир и незаметно заставляет его не только примириться с неволей, как с таким состоянием, против которого- всякая борьба была бы материально напрасна, но даже относиться к нему, так сказать художественно, все свои умственные и нравственные силы направляя к его вящему утверждению и украшению» (5, 436). Именно это, самое тяжелое и горькое последствие вековой кабалы, неволи, рабства (а крепостное право в России, по словам В. И. Ленина, «ничем не отличалось от рабства»), 9 да еще принимавшего подчас зловещее обличье рабства «по убеждению», стало объектом постоянного пристального сатирического исследования Щедрина. В этом отношении он продолжает революционно-демократическую традицию Чернышевского, всегда выступавшего «врагом стилизаторства под фольклор, врагом обожествления, фетишизации фольклора, пример чего он находил у славянофилов». 10

2

К фольклору, к его жанрам, темам, образам Салтыков-Щедрин обращается часто. Народнопоэтический идеал здоровой, цветущей красоты, силы и удали близок щедринскому рассказчику, близок автору. В «Благонамеренных речах» читатель встречается с женой преуспевающего буржуа — «хищника» Осипа Дерунова, Марьей Потапьевной, смешно и нелепо подражающей аристократическим манерам, и появляется знаменательное признание рассказчика, которое выдает его истинные симпатии: «Хотелось бы

[79]

видеть ее в штофном малиновом сарафане, в кисейной рубашке, среди хоровода. Одна рука уперлась в бок, другая полукругом застыла в воздухе, голова склонена набок, роскошные плечи чуть вздрагивают, ноги каблучками притопывают, и вот она, словно павушка-лебедушка, истово плывет по хороводу, а парни так и стонут кругом ...» (11, 148).

На страницах щедринских сатир встречаются упоминания о многих народных удалых, лирических песнях, романсах. Писатель знал их в изобилии. Его герои распевают и исконно народные — «Не шуми, мати зеленая дубровушка!» (8, 275), Камаринскую, «Как по морю по Хвалынскому» (11, 148), «По улице мостовой» (15/1, 12), и профессионально-литературные, ставшие народными, — «Вниз по матушке по Волге» (15/1; 26), «Вот мчится тройка удалая» (13, 178; 15/1, 9, 269), «Не шей ты мне, матушка» (13, 208), и многие другие песни. Заглавная строка народной песни в романсовой обработке Л. Е. Варламова «Здравствуй, милая, хорошая моя!» выносится в название одного из очерков «помпадурского» цикла (8, 59). В повествовательную ткань щедринских произведений органично вписываются приметы народных поверий (11, 404), детских крестьянских игр (11, 63), загадки (8, 228), плачи (8, 332), раешные стихи, многочисленные сказочные, реже — былинные элементы, анекдоты и т. д. Но, пожалуй, самым излюбленным для Щедрина фольклорным жанром всегда оставались пословицы и поговорки.

Щедринский список пословиц, заимствованных в 50-е гг. из публикации Ф. И. Буслаева и частично использованных в цикле «Невинные рассказы», 11 может быть значительно расширен за счет тех, что встречаются в сатирических очерках, в публицистических статьях, в критических рецензиях, в письмах наконец. Их назначение у писателя разнообразно.

В одних случаях речи персонажей сообщается соответствующий — чаще всего сословный — колорит, известная характерность. Мелкий торговец, например, сокрушается: «На десять копеек товару-с, на рубль хлопот-с!» (7—300). Бывший дворовый угрюмо роняет: «Что дела-с! наши дела как сажа бела!» (7—303). Обрекая своих родных на верную гибель, Порфирий Головлев поучает их нудной вереницей «афоризмов»: «бог непокорных наказывает», «умел кашу заварить — умей ее и расхлебывать», «поспешишь — людей насмешишь», «по нужде и закону перемена бывает», «любишь кататься — люби и саночки возить» и т. п. Пословицами, типично народными фразеологизмами пестрит речь русского «мальчика без штанов» из цикла «За рубежом»: «пристал как банный лист», «как чисто — плюнуть некуда», «ах, пострели те горой», «даже прыщик и тот должен почесаться прежде, нежели вскочит», «отца на кобеля променял», «держи карман», «будет и на нашей улице праздник» и т. д. (14, 33—42). Помещица Копейщикова из «Деревенского пожара», жертвуя крестьянам-погорельцам крошечную сумму, назидательно приговаривает: «свет не без добрых людей» (16/1, 187).

[80]

Народно-просторечная стихия естественно и непринужденно проникает в авторский строй речи («он — тот человек, про которого сказано, что он в воде онучи сушит»— 11, 49).

Чаще всего пословицы и поговорки интересуют Салтыкова-Щедрина в их социально-сатирической функции. Постоянное обращение именно в сатирических, нравственно-дидактических, просветительских целях к пословице, поговорке, к народной фразеологии, к некоторым традиционным фольклорным элементам не только не является для него чем-то случайным, но наводит на мысль о непосредственной близости писателя-сатирика к самой природе устного народного творчества.

Исследователи, устанавливающие связь Щедрина с фольклором, обычно и не без оснований идут по пути сравнений, сопоставлений щедринских образов и образных средств с теми, что выкристаллизовывались в устной поэзии народа. Но, вероятно, вопрос этот должен быть поставлен шире. Речь идет об известном объективном родстве (но отнюдь не о рассчитанной причинно-следственной зависимости) самих способов отражения жизни, способов типизации во многих фольклорных жанрах и в щедринской сатире. Ведь известно, что устной народной поэзии свойственна социально-емкая, широкая нарицательность, зачастую

предельная обобщенность образов, а «не всестороннее изображение человеческой индивидуальности или выявление каких-то неповторимых, оригинальных черт индивидуального характера». 12

Ведущие принципы художественного мышления в фольклоре предполагают преимущественное сосредоточение на приметах социально-нравственной психологии, исключая во многих жанрах элемент случайного и даже индивидуального. Таковы все пословицы и поговорки, обобщающие вековой опыт поколений, «народную логику и психологию, педагогику и правила общежития, народный кодекс понятий о государстве и обществе, о законах трудовой жизни и классовой борьбы». 13

Одна из определяющих особенностей щедринского художественного метода заключена в сознательном подчинении индивидуально-личного начала социально-психологическому: «По количеству тщательно психологически разработанных человеческих характеров Щедрин уступает Гоголю, Тургеневу, Достоевскому, Толстому. Но уступает не по недостатку соответствующего дарования, а в силу тех задач, которые он брал на себя как сатирик. Что же касается мастерства выявления классовой психологии, психологии целых социально-политических группировок своего времени, то тут Щедрин не имеет себе равного». 14

Салтыков-Щедрин настойчиво стремится к решению «вопросов общественных» (9, 440), его писательское внимание сосредоточено прежде всего на «стиле вещей и разнообразнейших отношениях к ней человеческой личности», его занимают «целые массы Иванов и Петров» (9, 276).

Внутренняя творческая задача и определила интерес Щедрина к сатирической трансформации обширного запаса пословиц и

[81]

поговорок. Биографы писателя заметили уже, что «отсутствие в детском быту Салтыкова народных сказок и песен сказалось на том, что фольклор Щедрин лучше всего знал в его пословичном фонде. В речевом обиходе матери сатирика и всей окружавшей его детство среды крепостных и дворовых пословица и поговорка играли большую роль. С ранних лет Салтыков должен был, таким образом, усваивать и сатирическую направленность и афористичность мышления, присущие этому виду народного творчества». 15

В пословицах, считал Щедрин, запечатлена философия и мораль народной массы, трудящегося человека, тянущего выпавшее на его долю «жизненное тягло». В пословицах отразилось и презрение к угнетателям, помещикам и духовенству («Поповское брюхо, что бедро, все мнет» — 16/11 57), и порицание глупости, самонадеянности, чванства, пустозвонства («Наделала синица шума, а моря не зажгла» — 8,445), и горечь от сознания собственного бессилия («Правда не ворона — за хвост ее не ухватишь» — 16/1, 218; или «Коняге — солома, а Пустоплясу — овес» —16/1, 174 16) и т. д. Однако у него встречается сравнительно немного дословно воспроизведенных или поэтически перелицованных пословиц и поговорок, проникнутых духом народного гнева, возмущения барским произволом. Изобилие подобного рода пословиц и шире — фольклорных образов отмечают обычно у Некрасова. 17

По самой природе своей пословицы «не спорят, не доказывают — они просто утверждают или отрицают что-либо в уверенности, что все ими сказанное — твердая истина». 18 Щедрин же как бы разрушает пословичный категоризм, некую усредненную всеобщность. Его ближайшим образом интересует их социально-классовая определенность, их истинное общественное звучание в конкретных исторических ситуациях.

То, чему Некрасов посылал свои проклятия («Будь он проклят, растлевающий Пошлый опыт — ум глупцов!»), 19 становится постоянным объектом пристальных сатирических обличений Салтыкова-Щедрина. Писатель-сатирик настаивает на сознательном, социально-политическом подходе к «истинам», давно открытым, ставшим банальными, мнимо универсальными, требует ответа на один обязательный вопрос: кому в сложившихся обстоятельствах выгодно то или иное «общее место». Вот как в таких случаях рассуждал писатель: «Конечно, ученье — свет, а неученье — тьма, но история человеческих обществ была свидетельницей учений столь разнообразных и достигавших столь различных целей, что любопытство относительно действительного значения, которое скрывается в этом слове, делается не только позволительным, но и необходимым» (9, 289). Щедрин обосновывал свой особо действенный способ борьбы с отрицательными сторонами массовой психологии: сатирическую реализацию образно-метафорического содержания пословицы, а значит и развенчание заключенной в ней житейской «премудрости».

[82]

Даже нейтральные по своему общественно-классовому звучанию пословицы обретали в щедринских сатирах неожиданный социально-характеристический смысл. Житейская «умеренно-аккуратная» психология чиновника развенчивается при помощи пословицы «Делу время — потехе час»: «Это изречение имел он в виду и при женитьбе, а именно: выпросился в двадцативосьмидневный отпуск с тем, чтобы всецело посвятить это время потехе, а затем с свежею головою приняться за дело» (11, 439).

Пословица чаще всего трансформировалась Щедриным иронически, грустно-комически. Комизм — уже в известном противоречии между тем, как обычно применяется «афоризм», и тем, как неожиданно полно и остро растолковывает его сатирик. Путем нарочито буквального прочтения известной поговорки или фразеологизма, употребляемых лишь в переносном смысле, он до предела использует их метафорические, «фигуральные» готовности, их образную семантику (см,, например: 10, 31—32, 14—262 и др.).

Определив «нравственные и умственные» качества одного из помпадуров поговоркой «не лыком шит», 20 щедринский Рассказчик считает нужным оговориться: «... так как вопрос о том, насколько полезны щегольской работы помпадуры, еще не решен, то мы довольствовались и тем, что у нас хоть плохенький, но зато дешевенький» (8, 142). Напоминая о пестроте, неустойчивости и других «каверзных» сторонах русской общественной жизни, автор в «Письмах к тетеньке» использует образную семантику поговорки «тяп да ляп — карабь». 21 «Тут ,,тяп“, там ,,ляп“ — смотришь, ан и ,,карабь“. В ляповую пору да в тяповых головах такие ли предприятия зарождаются! А сколько мы ляповых пор пережили! сколько тяповых голов перевидели!» (14, 262).

Развитие образного строя пословиц и поговорок помогает сатирику не только бороться с отсталыми представлениями в психологии масс, но и разоблачать разные породы «хищников», беззастенчиво открытых или ловко маскирующихся угнетателей и грабителей народа. «Э! не боги горшки обжигали!» — восклицает щедринский «ташкентец», представитель молодой пореформенной бюрократии, вступая на стезю административной деятельности. И автор продолжает: «Решено; он начинает обжигатьгоршки, и вскоре убеждается, что нимало не ошибся, сочтя себя способным и достойным (...) Никто не спрашивает его, что он знает, что он умеет делать: так натуральным кажется всем и  каждому, что для обжигания горшков совсем не требуются божественные качества. Каково зодчество, таковы и зодчие — это бесспорно» (10, 37—38).

Протестуя против использования «знаменитых» изречений для маскировки рабьей морали, двоедушия и лганья, Салтыков-Щедрин настолько проникается спецификой народно-афористического мышления, что нередко сам создает пословичные обороты по образу и подобию исконнофольклорных. 22 В речи Рассказчика и сатирических персонажей нет-нет и появляется оборот, который

[83]

по своей «интонационной организации» «копирует наиболее популярный конструктивный тип народных изречений». 23 Пословичный склад речи характеризует, например, обитателей города Глупова: «Горшков много, а варева нет», — рассуждают глуповцы — «горшечники» (8, 310); «Сколько (...) на свете годов живешь, сколько начальников видел, а все жив состоишь!» (8, 313); «Лучше бы (...) с правдой дома сидеть, чем беду на себя накликать!» (8, 314) и т. п.

Особая разновидность щедринских пословично-поговорочных новообразований — оригинальный пародийный прием русификации и одновременно сатирического переосмысления известных иноязычных афоризмов. Например, многократно перефразируется изречение Цезаря «Ѵеnі, vidi, ѵісі» — «сожгли, разрушили, разорили» (7, 311); «налетел, нагрянул, ушиб» (10, 15); «ухватил, смял, поволок» (10, 38); «придет, насорит и уйдет (10, 267); «подкупил, надул, опоил» (11, 125) и др. Церковно-славянское изречение «кесарево кесарю, а божие богу» пародируется в «Пестрых письмах»: «один — кесарю, другой — себе» (16/1, 357); в сказках: «волку — волчье, льву — львиное, зайцу — заячье» (16/1, 155). Щедринские модификации сообщают традиционным оборотам речи остро социальный подтекст.

Революционно-просветительским целям Салтыкова-Щедрина способствовал и самый, пожалуй, устойчивый прием обращения к одним и тем же иронически перетолкованным фольклорным выражениям. Речь идет о таких пословицах, поговорках, об их составных частях, которые сами по себе превращались под пером писателя в постоянные сатирические формулы, знаки определенной жизненной ситуации, принципа, идеи, политической платформы и т. д. Многократно повторявшиеся из очерка в очерк на протяжении десятилетий пословичные элементы зачастую становились испытанными средствами эзоповского иносказания.

Среди «излюбленных» щедринских оборотов, восходящих к народным пословицам и поговоркам, неразлучные с его сатирой «упечь туда, куда Макар телят не гоняет», «согнуть в бараний рог», «по Сеньке шапка», «ежовы рукавицы», «на бобах разводить», «где раки зимуют», «хоть кол на головах теши» и другие.

Это, как правило, усеченные пословичные конструкции либо отделившиеся от пословиц, но не теряющие своей с ними генетической близости пословичные образы. В сатирическом мире Щедрина они органично прижились, представляясь то в «свернутом», то в преобразованном в зависимости от контекста, «распространенном» виде.

В систему эзопова языка Щедрина наряду с другими включена поговорка «уши выше лба не растут», дающая представление об обывательском идеале «умеренности и аккуратности». Поговорка одновременно разоблачает и человека массы, укрывающегося за эту «пошлую мудрость», и «столпов» жизни, сбывающих ее народу в своих корыстных интересах.

[84]

Напомнив поговорку, внушаемую русскому человеку «с детства», щедринский Рассказчик в «Похвале легкомыслию» заявляет: «С тех пор я не только не пытаюсь, но просто-напросто ничего не понимаю и только наблюдаю, чтоб уши мои как-нибудь не выросли сверх пропорций» (7, 417). В другом случае Щедрин, приводя «основательную русскую поговорку, которая удостоверяет, что выше лба уши не растут», метит в цензурное ведомство, самим существованием своим напоминающее литературе о положенных ей пределах (9, 277). Щедринские пустоплясы так разглагольствуют о Коняге: «Понял он, что уши выше лба не растут, что плетью обуха не перешибешь ...» (16/1, 174—175). Сатирической апофеозой «благонамеренной и освященной вековым опытом» поговорки становится сказка «Вяленая вобла», в которой писатель взялся разрушить авторитет «скромных афоризмов» (16/1, 66). Сказочная щедринская воблушка «не рвется, не мечется, не протестует, не клянет, но резонно об резонных делах калякает. О том, что тише едешь, дальше будешь, что маленькая рыбка лучше, чем большой таракан, что поспешишь — людей насмешишь и т. п. А всего больше о том, что уши выше лба не растут» (16/1, 64—65)..

В последнем примере мы встречаемся с распространенным щедринским приемом представления целой «синонимичной» пословично-поговорочной группы, «заколдованного круга патентованных русских пословиц»-(16/1, 234). Сатирические герои Щедрина словно бы обитают в мире пословиц, как капканы расставленных на каждом шагу, чтобы улавливать, а затем приглушать и тушить любое проявление истинно человеческого, истинно гражданского чувства. Люди, считает сатирик, опутаны сетью пошлых старозаветных поучений, уныло-правильных житейских прописей, копеечных мудростей и т. д. Пословицы бесцеремонно вторгаются в их жизнь, напоминая о своей испытанной непогрешимости и безусловной неопровержимости.

Эстетическая целесообразность диктовала писателю такое воспроизведение избранных им в сатирических целях народных поговорок и пословиц, которое бы и тени сомнения не оставляло относительно их банальности и непрочности. Вот почему так часто появляются в щедринском повествовании «целые свиты азбучных афоризмов» (11, 17). Сатирик как бы демонстрирует своему читателю эту опутывающую его сеть предрассудков и заблуждений, эти улавливающие его душу афористические капканы: «Прежние пресловутые поговорки вроде: ,,с сильным не борись“, „куда Макар телят не гонял“, „куда ворон костей не заносил“, несмотря на их ясность и знаменательность, представляют лишь слабые образчики той чудовищной терминологии, которую выработало современное хищничество» (7, 135).

Ограниченное самодовольство настойчиво проповедует, что «по рогожке следует протягивать ножки», что «всякий сверчок должен знать свой шесток», что «поспешишь — людей насмешишь». «Вот счастливцы, — восклицает автор, — разрешившие

[85]

себе задачу душевного равновесия! Бегите от этих людей...» (7, 153). В «Письмах к тетеньке» представлена бесконечная цепь реакционных правительственных начинаний: «Сегодня Дыба покажет, где раки зимуют, завтра — куда Макар телят не гонял, послезавтра — куда ворон костей не заносил, а в заключение объяснит, как Кузькину мать зовут! Вот сколько наук!» (14, 254). Сатирически переосмысленные и преобразованные пословицы и поговорки служили у Салтыкова-Щедрина плодотворным средством революционного просвещения масс, воспитания новых поколений умных и честных читателей-друзей, освобождавшихся от рабьей морали «простецов», «глуповцев», «пошехонцев», от их «клейменного словаря», от их обывательских повадок, от сомнительной «безапелляционной мудрости» их «азбучных афоризмов».

3

В 70—80-е гг. количественный и качественный состав читающей публики на Руси меняется, все отчетливее заявляет о себе читатель из крестьянской, из рабочей, пролетарской среды. Салтыков-Щедрин настойчиво связывает свои надежды с этим массовым, демократическим читателем. Еще в 60-е годы «Историей одного города» и первыми сказками («Повесть о том, как один мужик двух генералов прокормил», «Пропала совесть», «Дикий помещик») писатель-сатирик «рассчитывал непосредственно воздействовать на народную массу, стремясь разбудить дремлющую народную силу к активной борьбе». 24

Щедринские сказки, по единодушному мнению читателей и исследователей, явились своеобразным итогом, синтезом идейно-творческих исканий сатирика. О связи их с устной народнопоэтической традицией существует немало работ. Отмечаются, в частности, все или почти все случаи употребления Щедриным фольклорных элементов, традиционных зачинов («Жили да были» — 16/1, 7; «В некотором царстве, в некотором государстве» — 16/1, 23; «Жил-был газетчик, и жил-был читатель» — 16/1, 60), числительных с нечисловым значением («тридевятое царство»—16/1, 37; «из-за тридевять земель»—16/1, 124), типичных присказок («ни пером описать, ни в сказке сказать» — 16/1, 13, 63; «по щучьему велению» — 16/1, 26; «скоро сказка сказывается»—16/1, 37; «долго ли, коротко ли» — 16/1, 42), постоянных эпитетов и обычных фольклорных инверсий («сыта медовая», «пшено ярое»—16/1, 174; «храпы перекатистые», «звери лютые»—16/1, 193), заимствованных из фольклора собственных имен (Милитриса Кирбитьевна, Иванушка-Дурачок, царь Горох), свойственных народной поэзии синонимических сочетаний («ехала-ехала», «хвасталась-хвасталась» — 16/1, 193; «путем-дорогою»— 16/1, 188; «судили, рядили»— 16/1, 46), восходящих к фольклору идиоматических выражений («на бобах разводить» — 16/1, 13, 65; «ухом не ведешь» — 16/1, 11; «бабушка

[86]

надвое сказала»— 16/1, 85), устно-поэтической лексики, многочисленных пословиц и поговорок и т. д. 25

Устойчивые фольклорно-сказочные образы и детали сатирически осовремениваются Салтыковым-Щедриным не только в жанре сказки. Обличая произвол самодержавно-бюрократической власти, автор «Писем о провинции» (1870) прибегает к известной присказке: «Если во главе дела является человек, у которого нет ничего, кроме энергии, то ему остается только говорить: „Поди туда, неведомо куда; подай то, неведомо что“» (7, 314; ср.: 13, 463). Не раз в сатирико-публицистических контекстах щедринских очерков мелькают имена сказочных героев: Иванушки (3, 632; 8, 342), Иванушки-дурачка и Ивана-Царевича (7, 416), Бабы-яги — костяной ноги (8, 348—349). Имя одного из глуповских градоначальников Василиска Бородавкина означает сказочного «змия, взором убивающего». 26 Многочисленные сказочные элементы встречаются в «Истории одного города», особенно в описании «происхождения глуповцев» (ср., например: «Думали-думали и пошли искать глупого князя. Шли они по ровному месту три года и три дня, и все никак прийти не могли» — 8, 272, и т. п.). В сатирах Щедрина упоминаются «теплые моря и кисельные берега» (8, 415). О современном Митрофане говорится, что, «хмельной от приливов талантливости, он рыскал по долам и горам» (10, 16). «Ташкентец» Порфиша Велентьев видит «сказочную легенду», в которой лягушка превращается в «древнюю сморщенную старуху», знающую тайну «несметного клада», зарытого разбойником Кудеяром (10, 260—261). В «Пошехонских рассказах» читатель встречается с городничим, который не брал взяток, но знал зато сказочное «слово», позволявшее ему жить безбедно и получать беспрерывные подношения от купцов и бакалейщиков: «Балыка на закуску захочу — сейчас: „Встань передо мной, как лист перед травой! бакалейщик Бородавкин! чтоб был балык!“ — Смотришь, а он уж и на столе. Выйдет запас чаю, сахару — кликну: „Встань передо мной, как лист перед травой! бакалейщик Зензивеев! чтоб был чай-сахар!“ — А он уж и тут как тут! Выйдут деньги — закричу: „Встань передо мной, как лист перед травой! господин откупщик! или вы своих обязанностей не знаете!“ — И деньги в кармане! Так и живу. Взяток не беру, а всего у меня изобильно!» (15/11, 31).

Известно, что у Щедрина раз уже найденные образы, детали, зарисовки часто не исчезали бесследно, но в соответствии с историческими метаморфозами использовались и развивались в других циклах. Порой из отдельной, как бы между прочим оброненной фразы, из яркой лаконичной характеристики вырастала впоследствии целая образная система. В литературе о Салтыкове-Щедрине систематизировано немало примеров подобной эволюции образов, в том числе и фольклорных, послуживших одним из первоимпульсов в создании сказок. 27

В очерке «Кандидат в столпы» (1874) из цикла «Благонамеренные речи», рисуя превращение вчерашнего зажиточного

[87]

крестьянина в «чумазого», в буржуа новейшей формации, автор ужасается: «Какая, однако ж, загадочная, запутанная среда! Какие жестокие неумолимые нравы! До какой поразительной простоты форм доведен здесь закон борьбы за существование!».

А фантазия сатирика подсказывает такие ситуации, из которых «произрастут» позднее его сказки: «Горе ,,дуракам“! Горе простецам, кои „с суконным рылом“ суются в калашный ряд чай пить! Горе „карасям“, дремлющим в неведении, что провиденциальное их назначение заключается в том, чтоб служить кормом для щук, наполняющих омут жизненных основ!» (11, 122). Каждой из помянутых здесь драматических жизненных сцен писатель находит параллель в виде «благонамеренных» сентенций, «изречений, в которых, как в неприступной крепости, заключалась наша столповая, безапелляционная мудрость» (11, 122). Эти «сентенции» тут же приводятся. «Я знал и то, — рассуждает Рассказчик, — что „дураков учить надо“, и то, что „с суконным рылом“ в калашный ряд соваться не следует, и то, что „на то в море щука, чтобы карась не дремал“» (11, 122; см. также 11, 125).

В 80-е гг. эти «мудрости» трансформируются под пером сатирика в сказки. Тема «дурака» развивается в одноименной сказке 1885 г.; прекраснодушный карась и щука, прожорливая от природы, а не по злой своей воле, воскресают в 1884 г. в «Карасе-идеалисте» и т. д.

Так щедринские социально-политические и нравственно-философские одновременно сказки вырастали из распространенных и требовавших непременного уточнения и прояснения пословичных сентенций; в них нередко участвовали традиционные сказочные герои, особенно из народных сказок о животных; в них много различных фольклорных элементов, распространен и характерный в первую очередь для волшебной сказки композиционный прием трехчленной градации и т. п.

Вместе с тем сказки Салтыкова-Щедрина заметно отличаются от народных, и поиски параллелей, а тем более прямых сюжетных заимствований всякий раз оказывались несостоятельными. Вот почему одни исследователи полагали, что «фольклор занимает значительное место среди элементов, образующих стиль щедринской сатиры», 28 что сказки Щедрина — это произведения, «глубоко уходящие своими корнями в фольклорную почву», 29 другие же склонны были утверждать, что «сказки Щедрина (...) мало похожи на обычные народные сказки» 30 и т. д. Эти, на первый взгляд, разноречивые мнения не являются взаимоисключающими. Действительно, Щедрин-«сказочник» использовал различные жанры народного творчества: сказки о животных, волшебные, сатирические, народный кукольный театр, лубочную картину, пословицы и поговорки. 31 Очевидно, что сказочный мир писателя не растворяется в народно-поэтической стихии, что «щедринская сказка самостоятельно рождалась по типу фольклорных сказок; а последние способствовали ее формированию». 32

[88]

«В некотором царстве, в некотором государстве жил был помещик, жил и на свет глядучи радовался», — зачин, настраивающий на привычный сказочный лад, сразу же последующими строками снимается, и неопределенно-прошедшее фольклорное время переключается в щедринское настоящее: «И был тот помещик глупый, читал газету ,,Весть“ и тело имел мягкое, белое  и рассыпчатое» (16/1, 23). Помещичья тупость, выливающаяся в чтение махрово-крепостнической газеты «Весть», и помещичья дебелость — это одновременно и фарсово-комическое сближение в фольклорном духе, и социально-сатирическая характеристика.

Дальше в комическом же ключе преподносится история совершенно реальных отношений помещиков и крестьян после отмены крепостного права. Последующие превращения, гротескные образы, саркастически выписанные ситуации также неразлучны с элементами фольклора, с постоянными эпитетами («тело белое», «пряник печатный», «звери дикие»), троекратиями (три человека дураком помещика «чествуют»), присказками («и начал он житьда поживать», «по щучьему веленью») и т. д. И за всем тем проступает главный, уже не сказочный «намек»: мужиком живет Россия, трудом его и заботами, подневольный мужичий труд сохраняет помещичью дебелость.

Не случайно в сказке «Коняга» обычно иронически обыгрываемое в щедринских сатирах эпическое «богатырское» начало (см. 7, .187; 10, 67; ср. сказку «Богатырь») обретает высокое трагическое звучание, достигает поистине былинных масштабов: «Из века в век цепенеет грозная, неподвижная громада полей, словно силу сказочную в плену у себя сторожит. Кто освободит эту силу из плена? кто вызовет ее на свет?» (16/1, 173); «Нет конца полю, не уйдешь от него никуда! (...) ему конца-краю нет», «...властно раскинулось вглубь и вширь» (16/1, 172—173); Коняга «не считает ни дней, ни лет, ни веков, а знает только вечность» (16/1, 174) и т. д. 33 Но при всей временной и пространственной беспредельности «Коняга», как и другие щедринские сказки, прочно «привязан» к «самодовольной современности» с ее «пустоплясами» всех оттенков.

Еще в 1882 г. на страницах «Отечественных записок» автор ежемесячных очерков «По поводу внутренних вопросов» С. Н. Кривенко писал: «Что за труп такой, в самом деле, этот народ, надкоторым мы собрались, об интересах которого рассуждаем и из-за интересов которого спорим и чуть ли даже не деремся? Одни говорят: „Проснись, очарованный богатырь! “, другие  говорят: „Спи, ангел мой прекрасный! “, третьи поясняют, что он хочет войны, что он идеалист и любит жертвовать собой (точно курить папироску), четвертые добавляют: „драть его надо! “ и т. д. Не умер же в самом деле народ и вовсе не спит, а бодрствует, работает и не говорит только потому, что мы не даем ему. говорить». 34 Та позиция публициста «Отечественных записок», что, в частности, стилистически выражена собирательным «мы», объединяющим, пусть и не без внутренней иронии, автора

[89]

и его многочисленных оппонентов, сродни была и Салтыкову-Щедрину, особенно в 60—70-е гг. (хотя и на несравненно более высоком и сложном художественно-публицистическом уровне).

В сказках Щедрин почти везде отступает от давно сложившегося в его творческой практике образа Рассказчика, удобного и точного посредника между автором и читателями-«простецами». В них повествование никому автором не передоверено. Исключение составляют созданные еще в 1879 г. «Игрушечного дела людишки», в которых рассказ ведется от имени традиционного щедринского Повествователя. В остальных же сказках сатирик, как правило, говорит о «пустоплясах», но решительно исключает их из числа своих адресатов. В 80-е гг. «внутренний» читатель Щедрина меняется, и один из несомненных показателей этой перемены — небывалая насыщенность художественной речи народнопоэтическими приметами (и даже в «Коняге» народно-эпическая повествовательная атмосфера).

Разумеется, можно говорить лишь об особом, близком к фольклору стилистическом ореоле щедринских сказок, продолжающих постоянные темы и образы его сатирико-публицистических циклов. Обильно используя типично фольклорные элементы, писатель стремился овладеть вниманием новой массовой демократической аудитории, хорошо, не понаслышке, знакомой с народной поэзией, постоянно с ней соприкасающейся: 35 «Сатира становилась острее и доступнее, когда слог и эмоциональная окраска ее комбинировались из обычных пословичных изречений о ежовых рукавицах или бедном Макаре, на которого все шишки валятся. Иронический, пародийный смысл той или иной социальной картины или политического понятия звучал отчетливее, когда вступал в дело сказочный Топтыгин, наделенный губернаторскими правами». 36

Но несомненно и то, что с фольклором сказки Щедрина связаны не только наличием в них определенных устно-поэтических элементов, деталей, образов, существенно влияющих на повествовательный слог. Зависимость от фольклорного опыта далеко не всегда буквальна, цитатна. В щедринских сказках есть и нечто более принципиальное и важное, сближающее их с народной поэзией: есть истинно народное миропонимание. Оно выражается в самом пафосе сказок для народа, в авторских представлениях о добре и зле, о нищете и богатстве, о суде правом и неправом, о решительном преобладании враждебных народу сил и вместе с тем о неминуемом торжестве разума и справедливости. Пускай отовсюду изгнана совесть, пускай отворачиваются от нее и жалкий пропойца, и кабатчик, и квартальный надзиратель, и финансист — уже явилось в мир «маленькое дитя, а вместе с ним растет в нем и совесть. И будет маленькое дитя большим человеком, и будет в нем большая совесть. И исчезнут тогда все неправды, коварства и насилия, потому что совесть будет не робкая и захочет распоряжаться всем сама» («Пропала совесть»— 16/1, 23).

[90]

Здесь нет исконно фольклорных элементов, но здесь живет и торжествует самый дух народной философии, воплощающей идеи демократизма и неразлучной с подлинным поэтическим творчеством масс. И там, где нет в финалах щедринских сказок оптимистических нот, где нет мажорного звучания, а преобладает драматическое и даже трагическое начало, оно никогда не оставляет ощущения безысходности, тупика, обезоруживающей горестной растерянности. Даже там, где зло явно и недвусмысленно одерживает верх над беззащитностью, робостью, страхом, прекраснодушием, пассивностью (ср. сказки «Самоотверженный заяц», «Добродетели и пороки», «Обманщик-газетчик и легковерный читатель», «Карась-идеалист» и др.), автор вершит над ним суд, выносит суровый, обжалованью не подлежащий сатирический приговор, давая понять, что вместе со злом осуждает всех его и вольных и бессознательных потатчиков: «А газетчик-обманщик и сейчас жив. Четвертый каменный дом под крышу подводит и с утра до вечера об одном думает: чем ему напредки легковерного читателя ловчее обманывать: обманом или истиною?» (16/1, 62). Салтыков-Щедрин не спешил изображать повергнутыми тех, кто сохранял командные высоты в жизни.

Напротив, он всячески подчеркивал нелепый, бесчеловечный характер разрешения подавляющего большинства жизненных конфликтов. «Вся прошлая жизнь крестьянства научила его, — писал В. И. Ленин,— ненавидеть барина и чиновника, но не научила и не могла научить, где искать ответа на все эти вопросы». 37 Щедринские сказки призваны были подсказать эти ответы, научить народного, демократического читателя разбираться в причинах жизненных неурядиц, житейских бед, общественной несправедливости.

Салтыков-Щедрин «не копировал фольклорные образцы, а свободно творил в духе их, не рабски следовал за ними, а творчески раскрывал и развивал их глубокое потенциальное значение, брал их у народа, чтобы вернуть народу же идейно и художественно обогащенными». 38 Разговор с массой на языке, близком и понятном ей, не был для писателя неким идейно-художественным компромиссом. То было приспособление привычных и доступных народу средств поэтического выражения к революционно-просветительским целям сатирика.

Фольклор для Щедрина — нечто большее, чем один из многочисленных источников, питавших его творчество. Русский фольклор с его законами, своеобразием, с его выразительной меткостью и психологической зоркостью, с его тяготением к большим социальным обобщениям, с неиссякаемыми поисками правды и органическим неприятием лжи, фальши, лицемерия, доходившими до сатирических обличений, как бы живет в самой «мужичьей» натуре сатирика, в его манере выражаться, в стиле, в слоге, в истинно демократическом складе мышления, в эстетическом отношении к жизни.

[91]

[Примечания]

1 Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 5, с. 358.

2 Там же.

3 Щедрин Н. (М. Е. Салтыков). Поли. собр. соч. М.; Л., 1935—1941. т. XVIII, с. 155.

4 Покусаев Е. И. Щедрин и устное народное творчество. — Учен. зап. Саратовского ун-та, т. XX, вып. филол., 1948, с. 139—140. — Названная работа — самое обстоятельное исследование воздействия фольклора на литературную практику Салтыкова 50-х—начала 60-х гг.

5 Там же. с. 141.

6 Салтыков-Щедрин М. Е. Собр. соч. В 20-ти т. М.,1970, т. 9, с. 247. (В дальнейшем ссылки на том и страницу этого издания приводятся в тексте.)

7 См., например: Ленин В. И. Поли. собр. соч., т. 5, с. 25.

8 Баранов С. Ф. Фольклорные мотивы-в сказках М. Е. Салтыкова-Щедрина. — Труды Иркутского ун-та. Серия ист.-филол., 1956, т. 12, с. 109.

9 Ленин В. И. Поли. собр. соч., т. 39, с. 70.

10 Базанов В. Проблема эстетического отношения фольклора к действительности у Н. Г. Чернышевского. — Русская литература, 1958, № 1, с. 120.

11 См.: Соколов Ю. Из фольклорных материалов Щедрина. — В кн.: Лит. наел. М„ 1934, т. 13—14, с. 493—504.

12 Гусев В. Проблемы эстетики и фольклор. — Русская литература, 1958, № 4, с. 43.

13 Рыбникова М. А. Русские пословицы и поговорки. М., 1961, с. 11 —12.

14 Бушмин А. С. Сатира Салтыкова-Щедрина. М.; Л., 1959, с. 385—386.

15 Макашин С. Салтыков-Щедрин. Биография, [т.] 1. М., 1951, с. 93.

16 Ср. у В. И. Даля: «Рабочий конь на соломе, а пустопляс на овсе» (Даль В. Пословицы русского народа. М., 1862, с. 39).

17 См. главу «Работа над фольклором» в кн.: Чуковский Корней. Мастерство Некрасова. М., 1962, с. 447—468.

18 Аникин В. П. Вступ. статья в кн.: Словарь русских пословиц и поговорок. М., 1968, с. 3.

19 Некрасов Н. А. Поли. собр. соч. и писем. М., 1948, т. II, с. 57.

20 У В. И. Даля: «Хотя лыком шит, да начальник» (Даль В. Пословицы русского народа, с. 251).

21 Ср. у В. И. Даля: «Будто — тяп-ляп, да и корабль» (там же, с. 615—616).

22 Любопытные на этот счет примеры приведены А. И. Ефимовым, которого народные пословицы интересовали как речевые средства щедринской сатиры. См.: Ефимов А. И. Язык сатиры Салтыкова-Щедрина. М., 1953, с. 238—251.

23 Там же, с. 249.

24 Бушмин А. С. Сатира Салтыкова-Щедрина, с. 92. — Иными способами, но родственные цели преследовал в 60-е годы и Некрасов, используя фольклорные приемы и стремясь воздействовать на крестьянское сознание, будить и прояснять его, создавать новые произведения, которые могли бы войти в песенный обиход и таким образом сделаться средством пропаганды революционных идей (Андреев Н. Фольклор в поэзии Некрасова, с. 77).

25 См.: Метлина Н. А. Фольклорные элементы щедринских сказок. — Учен, зап. Куйбышевского пед. и учит, ин-та, Факультет языка и литературы, 1938, вып. 2, с. 185—192.

26 Сахаров И. П. Сказания русского народа. СПб., 1849, т. II, кн. 5 (Лексикон славянорусский, составлен Кир Памвою Берындою), с. 23.

27 См.: Бушмин А. Сказки Салтыкова-Щедрина. М.; Л., 1960, с. 6—73.

28 Метлина Н. А. Фольклорные элементы щедринских сказок, с. 185.

29 Елеонский С. Ф. Литература и народное творчество. М., 1956, с. 232.

30 Вострышев И. В. Сказки М. Е. Салтыкова-Щедрина. — Литература в школе, 1938, № 2, с. 55.

31 См.: Лебедев Я. Щедрин — автор сказок. —Труды Моск. гос. ин-та истории, философии и литературы. М., 1939, т. IV; Филиппов В. С. «Сказки» М. Е. Салтыкова-Щедрина и народное творчество. — Учен. зап. Ставропольского пед. ин-та, 1951, т. VII; Баранов С. Ф. Фольклорные мотивы в сказках М. Е. Салтыкова-Щедрина. — Труды Иркутсткого ун-та. Серия ист.-филол., 1956, т. 12.

32 Бушмин А. Сказки Салтыкова-Щедрина, с. 63.

[92]

33 Эпический размах ощутим и в пейзаже «Христовой ночи»: «Но лес еще молчит, придавленный инеем, словно сказочный богатырь железною шапкою» (16/1, 206).

34 Отечественные записки, 1882, № 3, с. 145.

35 Щедринские «Отечественные записки» обращали внимание на то, что с давних времен в России, «минуя всякую цензуру», существует «литература народная, создаваемая самим народом, в виде лубочных сказок и картин самого разнообразного содержания, начиная с религиозного и кончая сатирическим и скабрезным» (Скабичевский А. Очерки по истории русской цензуры. — Отечественные записки, 1883, № 8, с. 464).

36 Покусаев Е. И. Щедрин и устное народное творчество, с. 157.

37 Ленин В. И. Поли. собр. соч., т. 17, с. 211.

38 Бушмин А. Сказки Салтыкова-Щедрина, с. 153.

[93]

Цитируется по изд.: Русская литература и фольклор (Вторая половина XIX в.). Л., 1982, с 76-93.

Вернуться на главную страницу Салтыкова-Щедрина

ХРОНОС: ВСЕМИРНАЯ ИСТОРИЯ В ИНТЕРНЕТЕ

ХРОНОС существует с 20 января 2000 года,

Редактор Вячеслав Румянцев

При цитировании давайте ссылку на ХРОНОС