Пушкин Александр Сергеевич

1799-1837

БИОГРАФИЧЕСКИЙ УКАЗАТЕЛЬ

XPOHOC

ВВЕДЕНИЕ В ПРОЕКТ

ФОРУМ ХРОНОСА

НОВОСТИ ХРОНОСА

БИБЛИОТЕКА ХРОНОСА

ИСТОРИЧЕСКИЕ ИСТОЧНИКИ

БИОГРАФИЧЕСКИЙ УКАЗАТЕЛЬ

ПРЕДМЕТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ

ГЕНЕАЛОГИЧЕСКИЕ ТАБЛИЦЫ

СТРАНЫ И ГОСУДАРСТВА

ЭТНОНИМЫ

РЕЛИГИИ МИРА

СТАТЬИ НА ИСТОРИЧЕСКИЕ ТЕМЫ

МЕТОДИКА ПРЕПОДАВАНИЯ

КАРТА САЙТА

АВТОРЫ ХРОНОСА

Родственные проекты:

РУМЯНЦЕВСКИЙ МУЗЕЙ

ДОКУМЕНТЫ XX ВЕКА

ИСТОРИЧЕСКАЯ ГЕОГРАФИЯ

ПРАВИТЕЛИ МИРА

ВОЙНА 1812 ГОДА

ПЕРВАЯ МИРОВАЯ

СЛАВЯНСТВО

ЭТНОЦИКЛОПЕДИЯ

АПСУАРА

РУССКОЕ ПОЛЕ

Александр Сергеевич Пушкин

А.С.Пушкин. Портрет работы В.А.Тропинина. 1827 г.

Баранская Н.В.

В начале жизни

И растет ребенок там

Не по дням, а по часам

Холодным ноябрьским днем 1802 года по Харитоньевскому, что ведет от Чистого пруда к Черногрязской, двигалась процессия. Впереди, скрипя и колыхаясь, ехали два высоких воза. Поверх больших кованых сундуков громоздились книжные шкафы, диваны, обитые зеленым и синим штофом; столы, столики — с ножками-лирами и ножками-лебедями. А на самом верху раскачивались разномастные стулья — красного дерева, карельской березы с сиденьями из кожи, гобелена или простой набойки. Позади возов с мебелями тянулась дворня, тащила домашний скарб. Тут был и медный, давно не чищенный самовар, и большие белые фарфоровые вазы с синими драконами, и целая башня картонок, и глиняная квашня для теста, и фонарь-ночник дымчатого стекла на бронзовой подставке, и целая связка ухватов и сковородников.

Процессию замыкало большое овальное зеркало, окованное темным серебром. Его бережно несла миловидная девушка в платочке. В чистом стекле дрожало отражение

[30]

серых осенних туч и голых ветвей. Но вот в зеркале появилась крутая крыша с коньком и узкие окна, забранные решетками: хоромы князя Юсупова. Возы объехалистаринный боярский дом с высоким крыльцом, завернули во двор и остановились у большого деревянного флигеля.

Пушкины переезжали на новую квартиру. Уже четвертую за годы жизни в Москве и вторую — в Огородной слободе.

Любовь к перемене мест владела обоими супругами. Они жили то в Петербурге, то в Москве, то в Михайловском. Ездили с маленькими детьми, не опасаясь трудностей многодневного пути на лошадях. А в Москве постоянно меняли жилище, всегда находили какие-нибудь недостатки, и новая квартира соблазняла большими удобствами или лучшим расположением.

В дом Волкова, откуда они съезжали сейчас, летом налетали комары с пруда и ручья Рачки, а вид из окон на пустое место казался Надежде Осиповне осенью особенно унылым.

У Сергея Львовича были свои соображения. Его привлекал домашний юсуповский театр, где, казалось, он может быть полезен советами, как знаток сцены и актерского мастерства. Княжеский кров манил также известностью имени. Екатерининский вельможа Николай Борисович Юсупов слыл знаменитым любителем искусств и покровителем муз. Юсуповские чертоги и сад были достопримечательностью Москвы.

Впрочем, в Огородниках Пушкины поселились по простым житейским соображениям — позади церкви святого Харитония был дом Ольги Васильевны, матери Сергея Львовича. Теперь, когда старушка умерла, в нем жили ее дочери Анна и Елизавета и сын Василий Львович Пушкин — известный в Москве поэт.

В день переезда Сергей Львович отправился к ним — он плохо переносил всякое неустройство.

[31]

Надежде Осиповне тоже надоела суета этого дня. Она захотела узнать, как дети. Их отправили пока неподалеку — на квартиру ее матери, Марии Алексеевны Ганнибал, с нянюшкой Ариной Родионовной и гувернанткой.

Смотреть за переездом досталось бабушке Ганнибал. Впрочем, ее, давно оставленную мужем и привыкшую к самостоятельности и трудам, это не пугало. Но и довольна она тоже не была, так как вообще не одобряла жизни четы Пушкиных. Слишком много развлечений — балов, театров, приемов, и мало забот о детях, о доме. Слишком много трат и мало доходов. Хотя... может, не надо быть такой строгой? Дочь ее уже натерпелась бедности, а молодость и красота берут свое.

Дети были довольны. Весь день они у бабушки Ганнибал, одни с няней. У мадам заболела голова — она спит на диване в гостиной. А они играют в бабушкиной спальной. И здесь останутся ночевать. Старшая — темненькая Оля — возилась с куклой и лоскутами из бабушкиной шкатулки. Светловолосый голубоглазый Саша листал бабушкин альбом с рисованными цветами, птицами и старинными замками. Скучал только младший — Николенька. Он ковылял на неокрепших ножках, хныкал. Няня взяла его на руки, покачивая, запела:

Баю, баю, кот,

Баю, баю, серый!

Приди, кот, ночевать

На тесовую кровать...

— Няня, сказку! — потребовал трехлетний Саша. Он не любил, когда няня занималась братом. Няня — его няня.

— Обожди, батюшка, будет тебе сказка. Вот братца спать уложим, останемся одни большие, будем сказки сказывать...

Няня... Прежде всего он узнал нянины руки, потом — нянины речи.

[32]

Руки были твердые, шершавые, но всегда теплые, ласковые. Они покачивали его, когда он плакал, тихонько похлопывали. Поднимали, когда падал, поглаживали ушибленное место. Расчесывали спутанные кудри. На одной руке было тонкое серебряное колечко обручем. Никто из детей не мог его снять, и няня не могла. Оно вросло в палец, так давно она его носила.

Нянины речи — певучие, тихие или бойкие, веселые — понимал он сначала не по смыслу, а по музыке. Под присказки, припевки, прибаутки, которые сыпались, как камушки с перестуком, как праздничный перезвон, хотелось притопывать, подпрыгивать, стучать ложкой по столу, повторяя бойкий лад:

Тепь-тепь-потетень,

Среди города плетень...

Ай ду-ду, ай ду-ду,

Сидит ворон на дубу...

— Заяц белый, где ты бегал?

— Я в лесу гонял лису.

Под протяжные песни он медленно покачивался, переступая с ноги на ногу или сидя — вместе с креслицем. Под эти песни он засыпал.

Отставала лебедушка что от стада лебединова,

Воскричала лебедушка, воскричала, восплакала:

Не оставь меня, милый друг, погибать одну-одинешеньку.

Постепенно стал он понимать отдельные слова, что-то представлять, видеть то, о чем пелось. Няня пела про востроносую лодку с гребцами — удалыми молодцами, про душу-девицу лебедушку, про селезня и серую утицу. Он лежал в кровати, а песня плыла-текла, текла река песенная, плыли по, реке лодки-лебеди, утицы с малыми утятами... и вслед за ними он уплывал в сон.

[33]

А когда стал постарше — пришли сказки по вечерам, как награда за весь день. В сказках Добрые воевали со Злыми. Злые были сильными и ловкими. Добрым приходилось трудно. Но в конце концов побеждали Добрые — они оказывались и сильнее, и умнее, и ловчее. Добрым все помогали. Злым — никто. Он вздыхал с облегчением после всех страхов и волнений, уже во сне.

Но детских лет люблю воспоминанье.

Ах! умолчу ль о мамушке моей,

О прелести таинственных ночей,

Когда в чепце, в старинном одеянье,

Она, духов молитвой уклоня,

С усердием перекрестит меня

И шепотом рассказывать мне станет

О мертвецах, о подвигах Бовы...

Руки и речи — это была няня. Такая привычная, что он ее скорее чувствовал, чем видел. Разглядел позже: носик смотрит кверху меж толстых щек. Такой и нарисовал ее — уже в Михайловском.

Напротив княжеских хором был сад, он так и назывался: Юсупов сад. Сад тоже привлекал маленького Пушкина, но совсем иной, отличной от замысловатых, пестрых хором, красотой. В него вели ворота — белые колонны, чугунные узорчатые створки.

В саду разрешали гулять детям «хороших фамилий» под присмотром бонн и гувернанток. Дети резвились, играли вместе, порой слушали наставительные беседы немолодой женщины — одной из воспитательниц.

В начале жизни школу помню я;

Там нас, детей беспечных, было много;

Неровная и резвая семья.

Смиренная, одетая убого,

Но видом величавая жена

Над школою надзор хранила строго.

[34]

…

Меня смущала строгая краса

Ее чела, спокойных уст и взоров,

И полные святыни словеса.

Дичась ее советов и укоров,

Я про себя превратно толковал

Попятный смысл правдивых разговоров,

И часто я украдкой убегал

В великолепный мрак чужого сада,

Под свод искусственный порфирных скал.

Сад изумлял богатством и разнообразием красок. Ярко-зеленые кроны кленов и лип соседствовали с темными шатрами елей, за которыми видны были серебристо-серые купы курчавых ив возле пруда. Глянцевые темно-зеленые ветви плюща и красные резные листья винограда обвивали серый и розовый гранит гротов, сахарно-белые балюстрады и причудливые беседки.

Среди зелени, меж кустов жасмина, сирени, в тени деревьев поднимались на пьедесталах мраморные белые изваяния.

Сад был тенистым, таинственным. От главной аллеи, спускавшейся к пруду, шли в стороны узкие сумрачные дорожки под зелеными сводами ветвей. Журчал ручей меж мшистых камней. Пахло влажной землей. Тени и солнечные блики скользили по слепым лицам мраморных богов и богинь, по их плечам и рукам. Казалось, они движутся, они живые.

Всё — мраморные циркули и лиры,

Мечи и свитки в мраморных руках,

На главах лавры, на плечах порфиры —

Всё наводило сладкий некий страх

Мне на сердце; и слезы вдохновенья,

При виде их, рождались на глазах...

За пять лет, прожитых в Огородной слободе, произошло много событий. Родился новый братец — Левушка.

[35]

Теперь у Арины Родионовны было двое маленьких питомцев. Сашу передали гувернантке, воспитывавшей Олю. Разлуку с няней он переносил болезненно. Видеться с ней можно было лишь урывками, почти украдкой.

По установленному порядку он, теперь «большой», жил в другой детской. Заботы о его платье и обуви, умыванье-одеванье были возложены на Никиту. Среди шести дворовых, принадлежавших Пушкиным, числился Никита Тимофеев Козлов двадцати шести лет. Он стал «дядькой» Пушкина, слугой-другом на всю жизнь.

Начались занятия, а с ними и неприятности. Говорить по-французски мальчик научился легко и быстро, но заучивать не умел, не любил. Все, что надо было учить, становилось скучным, ускользало, не запоминалось, правила грамматики решительно не давались. Гувернантка жаловалась маменьке. Маменька требовала прилежания, усидчивости, внимания, сердилась, дергала за руки — он и ее слушал плохо, смотрел в сторону. Она была недовольна его видом: курчавые волосы торчат, манжеты у рубашки мятые, пуговица на курточке расстегнута и опять нет носового платка. Его учили ходить степенно, не прыгать, не стучать ногами по лестнице, шаркать ножкой и кланяться, выходя к обеду или в гостиную. Надежда Осиповна огорчалась — ребенку не хватало грации.

Иногда мальчику позволяли побыть вечером в нижних комнатах. Здесь собирались друзья отца и дяди, постоянные гости. Поэт Иван Иванович Дмитриев, рябой от оспы и кривой на один глаз, всегда щегольски одетый, читал свои стихи и басни. Запомнился человек с тонким удлиненным лицом и красивыми руками. Он читал из толстой большой тетради страницу за страницей, размеренно, не спеша, тихим голосом, изящно жестикулируя. Отец слушал его с благоговением. «Запомни, Саша, — сказал он, проводив гостя, — это Николай Михайлович Карамзин, великий писатель».

Папенька и дядюшка тоже читали стихи. Папенька

[36]

любил читать Мольера — представляя все действие только лицом и голосом. Получалось очень живо, занятно, дети слушали его днем, это была репетиция, гости — вечером. Всем нравилось чтение, похожее на театр.

Отец декламировал также французских поэтов и свои стихи на французском языке. Читал он возвышенно — нараспев, чуть в нос, прикрыв глаза и закинув голову. Временами медленно поднимал руку, как бы вытягивая из себя конечные строки, и замирал в паузе. Окончив, сильнее выпячивал нижнюю губу и обводил взглядом слушателей. Ему аплодировали — читал он превосходно.

Дядюшка Василий Львович подражал брату, но получалось смешно. Голос был пискляв, а короткие ручки поднимались с трудом — мешала излишняя полнота. Иногда дядюшкино чтение детям слушать запрещали, Надежда Осиповна делала незаметный знак — выйти из гостиной. За дверью было слышно, как смеются мужчины.

Теперь самым счастливым временем стало лето — классов не было. Лето было счастливым и потому еще, что появилось Захарово — купленное бабушкой Ганнибал маленькое скромное имение под Москвой. Оно стояло на пути в Можайск, ехать туда надо было весь день, путешествие на лошадях было увлекательным. В Захарове Пушкины жили с весны до поздней осени.

По приезде старшие, брат и сестра, обегали любимые места — липовую аллею, лужайку со старым дубом, березовую рощу, ветлы на берегу пруда. Впереди было долгое лето — игры среди берез, деревенские хороводы и песни на лугу, дальние прогулки за речку в еловый лес, чтение в парке и воскресные поездки в Большие Вяземы — имение Голицыных, где жили когда-то Борис Годунов, Дмитрий Самозванец и где стояла старая, от тех времен, церковь.

И все лето жизнь с бабушкой и няней, — свободная, веселая жизнь.

[37]

Укрывшись в кабинет,

Один я не скучаю

И часто целый свет

С восторгом забываю.

Смерть Николеньки в 1807 году заставила Пушкиных расстаться с Огородниками. Они вернулись в Немецкую слободу, где жили в год рождения Александра. Отец показал мальчику дом, где он родился. Гуляя с Никитой, Саша обошел двор, застроенный сараями щ клетушками, спустился к заросшему крапивой и лопухами ручью, называвшемуся смешно — Кукуй.

Теперь они жили в другом месте, ближе к Лефортовскому дворцу — большому, приземистому, пышно украшенному зданию. Здесь тоже было много садов. В тихих переулках стояли маленькие деревянные особнячки с мезонинами и крылечками под резными навесами. А в глубине больших садов, за резными решетками, — богатые дома с колоннами.

В Немецкой слободе полнее открылась мальчику Москва. Он рос, становился взрослее, сильнее, дальше ходил и больше видел. А кругом было так много памятников старины. От времени Петра I кроме Лефортовского дворца сохранились старые кирхи, среди вековых деревьев стояли чертоги знаменитых екатерининских вельмож — Орловых, Воронцовых.

В одном из этих владений Пушкины бывали постоянно, запросто. Родственные и дружеские связи с семьей графа Дмитрия Петровича Бутурлина открыли для детей и великолепный сад с беседками, гротами, прудами и цветниками, спускающийся к самой Яузе, и прекрасную библиотеку в несколько тысяч томов, со множеством редких и ценных изданий — европейских и отечественных.

Книги тянули мальчика к себе неодолимо. Это началось лет с восьми. Он мог зачитаться, стоя у книжной полки в библиотеке графа. Его искали, звали — он не слышал. Отец пытался направлять чтение сына. Он дал

[38]

ему «Жизнеописания» Плутарха, «Илиаду» и «Одиссею», переведенные на французский. Но было и другое чтение — бессистемное и бесконтрольное. Это была его тайна, и в нее были посвящены только самые близкие — сестра, няня, Никита.

Раза два в неделю, а в праздники и чаще, родители уезжали в гости. К подъезду подавали наемную карету. Надежда Осиповна, шелестя шелками, выплывала из будуара — благоухающая, покачивая головой в темных локонах на лебединой шее. Ноздри ее трепетали, как бы вдыхая ароматы бала, она прикрывала ресницами блеск глаз — таила от мужа предчувствие успеха. Степенно выходил Сергей Львович, гордо подняв голову, подпираемую высокими воротничками, выставив грудь в пестром жилете. Он пружинил ногами, обтянутыми светлыми панталонами, хлопал по карманам — проверяя, на месте ли табакерка, лорнет, мельком взглядывал, хорошо ли отполированы ногти. 'Господ укутывали в меха, сажали в карету.

После суматохи в передней, хлопанья дверьми, криков и восклицаний в доме наступала тишина. А затем дом взрывался множеством новых звуков: смехом и песней из людской, фортепьянными пассажами из гостиной, где оказывались вдвоем гувернер с гувернанткой, топотом ног по лестнице, ведущей на антресоли, и перекличкой мужских и женских голосов — это «верх» говорил ,с «низом» о необходимых житейских делах: куда подавать ужин, нужно ли зажечь свечи в гостиной, топить ли на ночь в детской.

После ужина наступали часы свободы. Домашние ложились рано, а кто не спал — сидел у себя. На лестнице горел одинокий ночник — огарок в стеклянном пузыре. Мальчик брал свою свечу в бронзовом подсвечнике-птице и спускался в кабинет.

Книжные шкафы не запирались. Он мог читать начатую книгу или искать новую. Многое здесь он уже

[39]

знал — еще не прочел, но брал в руки, листал, смотрел. Вот в коричневой коже переплетов — многотомные Вольтер и Руссо. Темно-зеленые тома с изящными гравюрами — трагедии Расина, а маленькие томики с рельефными корешками и веселыми картинками с подписями — Мольер. На этой полке, в светлых бумажных обложках — голубых, розовых, желтых,— русские журналы. Вот тоненькие тетради «Вестника Европы», листы «Приятного и полезного препровождения времени». Здесь много знакомых имен и чаще всего встречается имя Карамзина. Рядами стоят маленькие светло-коричневые томики-восьмушки с золотым тиснением—Гораций, Овидий, Петрарка, Парни. А вот книги побольше, в четвертку листа, — стихотворения Державина, Дмитриева, «Душенька» Богдановича. Хорошо знакомая книга — басни Лафонтена с забавными сценками в гравюрах. Есть книги, в которых картинки можно рассматривать подолгу, — так они сложны, интересны. Это фолианты- «Энциклопедии» Дидро, альбом с изображением событий французской революции. В альбоме есть страшная гравюра. Палач держит голову короля Людовика XVI, только что отрубленную гильотиной, а кругом стоит и смотрит толпа...

Книг так много, что новую выбрать очень трудно. Но в этот раз мальчик не ищет новую, а продолжает «Кандида». Он сидит в своей любимой позе — подперев кулаком щеку, поджав одну ногу. Он читает. Потрескивает свеча, оплывает воск на подсвечник. Английские часы в гостиной мягко и веско пробили одиннадцать, затем двенадцать. Им отвечает тонкий музыкальный звон бронзовых часов на камине. Но Саша не слышит.

Вздрагивает он от тихих шагов за спиной, от скрипа половиц. Няня! «Батюшка мой, да разве можно так? Глазки-то пожалей свои. Спать давно пора». И правда — пора. Скрипит снег у дома, стучат по крыльцу шаги, вскакивает заснувшая на сундуке в передней девчонка, оглушительно грохочет засовом.

[40]

Он гасит свечу, няня машет рукой, стараясь развеять дым. С башмаками в руках бесшумно взлетает мальчик по лестнице, бросается одетый на кровать, натягивает одеяло до подбородка. Сердце колотится, стучит. Стучит так, что не понять — сердце это или идут по ступеням. Неужели маменька? Но шаги минуют его дверь. А может, и не было шагов, может, показались шаги, может, и вправду сердце.

Он так и засыпает одетым. Последнее, что мелькнет в сознании, — запомнившаяся строфа из Расина, звонкие звуки, слова, фейерверком взметнувшиеся кверху и звездами рассыпавшиеся в темноте.

Он был наполнен французскими стихами. Дома говорили, читали, декламировали по-французски. Французских поэтов читал он сам. И сочинять он начал по-французски. Подражал комедиям Мольера. Первая его поэма «La Tolyade» была написана под впечатлением «Генриады» Вольтера. Ее высмеял гувернер, первый читатель. Пушкин тут же бросил тетрадку в печь, в огонь.

Его поражали звуки. Музыка была в обыкновенных словах. Чтобы извлечь ее, надо было ударять слова друг о друга, как крокетные шары. Тогда они начинали звучать: «быстрая стрела», «ветви ивы», «лес поседел», «гриву долгую волнуя...» Он сидел, грыз ногти и слушал, как в нем звучат слова.

А учился он по-прежнему плохо, неохотно, с мучением. Может быть, мальчик будет успевать лучше в кругу своих сверстников? Не пора ли покончить с домашним воспитанием — ему скоро двенадцать.

Этот вопрос родители обсуждали с первых месяцев 1811 года. Все хвалили пансион иезуитов. Сергей Львович отправился в Петербург для переговоров. В это время стало известно о новом учебном заведении в Царском Селе. Пушкины могли воспользоваться своими дружескими связями для устройства старшего сына. Отправили

[41]

прошение о приеме. Весной было решено — он едет в лицей!

Отвезти племянника в Петербург, определить его в лицей, сопровождать на экзамены, держать у себя и присматривать до начала учения вызвался дядюшка Василий Львович.

На тройке пренесенный

Из родины смиренной

В великий град Петра...

Июльским утром 1811 года комфортабельная коляска, запряженная резвой тройкой, миновала Тверскую заставу и покатила по большому Петербургскому тракту. В селе Всехсвятском сделали остановку — Василий Львович захотел квасу, со льда. Пока он сидел возле трактира на скамье в тени ветвистой липы и пил из стакана маленькими глотками квас, налитый из запотевшего кувшина, Саша, болтая с кучером о лошадях, влез на козлы. Поднявшись, он вдруг замер: перед ним широким полукружием раскинулась Москва, хорошо видная с пологой возвышенности Всехсвятского. Под солнцем сияли бесчисленные маковки с крестами, сверкали сахарной белизной дворцы среди зелени садов, высились зубчатые стены и островерхие разноликие башни Кремля, колокольни церквей, монастырей, а над всеми дерзко вздымал маленькую золотую главку Иван Великий.

Мог ли знать мальчик Пушкин, что прощается с Москвой надолго, что все, что он видит сейчас, скоро почернеет, обуглится, разрушится в страшном пожаре 1812 года? А он, юный поэт, обращаясь к родной Москве, будет вспоминать ее такой, какой она была при прощании.

Края Москвы, края родные,

Где на заре цветущих лет

Часы беспечности я тратил золотые

Не зная горести и бед.

[42]

И вы их видели, врагов моей отчизны!

И вас багрила кровь и пламень пожирал!

И в жертву не принес я мщенья вам и жизни;

Вотще лишь гневом дух пылал!..

Где ты, краса Москвы стоглавой,

Родимой прелесть стороны?

Где прежде взору град являлся величавый,

Развалины теперь одни;

…

Исчезли здания вельможей и царей,

Всё пламень истребил. Венцы затмились башен,

Чертоги пали богачей.

Он будет читать эти громкозвучные торжественные строфы на экзамене перед Державиным через три года. А пока — пока он на пути к будущему, еще неведомому.

Василий Львович поставил стакан, уселись, лошади тронули, коляска покатила.

Впереди была долгая дорога, мальчика ожидало множество открытий — новые земли, новые люди. Начиналась новая глава его жизни.

[43]

Цитируется по изд.: Баранская Н.В. Портрет, подаренный другу. Л., 1982, с. 30-43.

ХРОНОС: ВСЕМИРНАЯ ИСТОРИЯ В ИНТЕРНЕТЕ

ХРОНОС существует с 20 января 2000 года,

Редактор Вячеслав Румянцев

При цитировании давайте ссылку на ХРОНОС