|
|
|
Озеров Лев Адольфович |
1914-1996 |
БИОГРАФИЧЕСКИЙ УКАЗАТЕЛЬ |
XPOHOCВВЕДЕНИЕ В ПРОЕКТФОРУМ ХРОНОСАНОВОСТИ ХРОНОСАБИБЛИОТЕКА ХРОНОСАИСТОРИЧЕСКИЕ ИСТОЧНИКИБИОГРАФИЧЕСКИЙ УКАЗАТЕЛЬПРЕДМЕТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬГЕНЕАЛОГИЧЕСКИЕ ТАБЛИЦЫСТРАНЫ И ГОСУДАРСТВАЭТНОНИМЫРЕЛИГИИ МИРАСТАТЬИ НА ИСТОРИЧЕСКИЕ ТЕМЫМЕТОДИКА ПРЕПОДАВАНИЯКАРТА САЙТААВТОРЫ ХРОНОСАРодственные проекты:РУМЯНЦЕВСКИЙ МУЗЕЙДОКУМЕНТЫ XX ВЕКАИСТОРИЧЕСКАЯ ГЕОГРАФИЯПРАВИТЕЛИ МИРАВОЙНА 1812 ГОДАПЕРВАЯ МИРОВАЯСЛАВЯНСТВОЭТНОЦИКЛОПЕДИЯАПСУАРАРУССКОЕ ПОЛЕ |
Лев Адольфович Озеров
Озеров Лев Адольфович
[10(23).8.1914, Киев — 18.3.1996, Москва]
— поэт, литературовед, критик, мемуарист. Е.Ю. Раскина Использованы материалы кн.: Русская литература XX века. Прозаики, поэты, драматурги. Биобиблиографический словарь. Том 2. с. 686-687.
Асеев Н.Н.Лев Озеров(«Признание в любви, 1957 г.)За последние двадцать — двадцать пять лет у нас появились признаки новой культуры стиха, несравнимого с дореволюционной его культурой. Стихи стали писаться не ради стремления называться стихотворцем, лицом свободной профессии, зачастую мало оправдывающимся в целесообразности такого занятия, а с серьезным желанием выразить себя и свое время в новых условиях и новых обстоятельствах их общего бытия. В 20-х годах, например, еще держалась эта претензия быть поэтом во что бы то ни стало, так как это считалось безобидным п вместе с тем почетным званием. Сынки состоятельных родителей, недоучившиеся студенты отсеивались в «искусство», заниматься которым можно было бесконтрольно. Эстеты и снобы, обеспеченные в своих материальных возможностях, выбирали себе профессию, носившую романтический оттенок и придававшую их безделью видимость вдохновенной преданности искусству. Они издавали на собственный счет тощие книжечки стихов, утверждавшие за ними репутацию писателей. Они выбирали себе «метров» — поэтов, в то время модных и образованных, делались учениками то Андрея Белого, то Вячеслава Иванова, в зависимости от выбора которых упражнялись в изучении либо классических размеров — гекзаметров, александрийского стиха, газелей и древних размеров, которым они подражали, претендуя на осведомленность во всех видах и формах стиха; либо следуя схоластической теории Андрея Белого о хореямбах, [616] пеонах и иных, взятых с чужих поэтик, обозначений стиха, высчитывая, сколько ударений падает до Пушкина и после Пушкина на первую или вторую стопу, сколько пропусков этих ударений характеризуют того или иного поэта. Все это походило на игру в научные исследования, но все это принималось всерьез как теория и поэтика новых законодателей стиха. На самом деле это и было игрой в словесную схоластику, которой был придан вид науки. И лишь гораздо позже, когда волна этого наукообразного дилетантства схлынула в прошлое, начали пробиваться первые заявки па свой собственный голос, на свое понимание и задач и особенностей поэтического занятия. Я не буду указывать здесь на появление новой поэтики, повернувшей стих от древности к современью, задавшейся вопросами единства содержания и формы, без понимания которого никакие хореямбы и дольники не помогут овладеть мастерством создания стихов. Во главе новой поэтической практики стоял Маяковский, ее не чуждался Есенин, она заставила задуматься многих, еще находившихся под влиянием прошлых представлений о стихотворстве. Но сторонники изучения теории символизма, бывшего перед тем возглавляющей школой эстетики, еще крепко держались за его положения и правила стихосложения. Их последователями стихи писались ради баловства или ради хвастовства, как это стало в обычае среди таких любителей поэзии, мечтавших о легкой славе. В 20-х годах еще держались эти дурные традиции бывшей «золотой молодежи» московских особняков. В первые годы революции они объединялись то в виде кружков богемы, собиравшейся в кафе, то пытаясь организоваться в так называемый союз поэтов, просуществовавший очень недолго, но успевший создать даже нечто вроде своего издательства, правда очень скудного в смысле формата книжечек и одаренности издаваемых авторов. Все это было мусорным предприятием и вскоре было разнесено ветром времени. ...А ныне, после тяжелых военных лет начинают входить в силу, определяться как смена совсем новые молодые голоса. Порой иногда глуховатые после сырости и кровавости военных лет, пережитых ими. [617] Порой, и все чаще, слышатся поэтические голоса, полные радости жизни, веры в свое назначение, в свое участие в жизни народа, в растущей мощи своей страны. Голоса, усвоившие и опыт старшего поколения советской революционной поэзии, ознакомленные с ее историческим развитием и вместе с тем ищущие выражения своего времени, своего поколения. Радостно ощущать такие неподдельные голоса, полные доверия к завтрашнему дню, полные славой недавних прошлых дней. Жизнь стиха находит в них новых своих отобразителей, никогда не бывших в подчинении схоластике и инерции, заимствованию и подражанию. Такие голоса несут свой собственный опыт культуры слова, свой собственный опыт жизненных биографий. К числу таких голосов можно с уверенностью присоединить голос Льва Озерова. Его книга «Признание в любви» не ограничена обычным представлением, заключенным в этом выражении. Это признание в любви к жизни, нашей современной, советской действительности. Без сентиментального воспевания обычных красот природы, обычных изъявлений своих чувств по поводу мест рождения и обстоятельств его. Не красоты природы и не место рождения воспеты в этой книге. А вместе с тем и природа и врожденное чувство красоты сопутствуют автору во многих и многих строчках его стихов. Вот: Из-под камня источник бьет. Парень Волгу с ладони пьет. Как поверить, что это она? Три ступни — ее ширина. Это начало Волги и вместе с тем начало книги. Но разливается во всю ширь приволье Волги, раскрываются берега. По реке плывет бакенщик. Он на миг остановил челнок. Над водой зажегся огонек... И вы видите раздолье, и вечер, и огоньки над водой. Люди видят на реке огни, И по ним вперед плывут они... [618] Как будто нет ни нравоучения, ни восхищения красотами вечерней Волги, но читателю запоминается этот оттенок родины, этот миг сумеречного спокойствия. А вот иная картина: Седая рябь. Голубизна. И возникает, как из сна, Реки бегущая равнина И еле движущийся плот, И громко «Лев Толстой» зовет В волнах плутающего сына — Неугомонный катерок. Хорошо, по-своему взята Волга в новом ракурсе и удачно, ладно сказано о великой реке — «реки бегущая равнина». Так, пожалуй, впервые найдено выражение для ее неутолимой широты. Другая — непогожая ширь реки: Этот дождь зарядил надолго. Вся в булавках сизая Волга, Вся утыкана ими зло. Вам с гуляньем не повезло. Ну, а мне-то погодка эта Лучше праздника, краше лета. Я работаю — значит живу. И опять-таки удачное сравнение, меткое выражение — утыканная булавками, дождевыми уколами гладь реки. Новая страничка, и снова иное освещение — утреннее чувство свежести и разнообразия красок: Распахнулась уверенно-сильная, Очень старая и молодая. Рядом с нами — глубокая, синяя, А вдали — переменно-седая. Можно ли назвать все это только пейзажами? Да нет же! Ведь это «парень Волгу с ладони пьет». Это от истока до устья раскрывается жизнь великой реки перед изумленными и жадными глазами влюбленного в нашу жизнь поэта. И не только описание, но и, главным образом, чувство этой жизни передается со счастливой удачей впервые увиденного, освоенного мира. [619] В этой тетради Я Волгу тебе привез, Отблеск речной глади, Дальыий шелест берез, Порта открытый говор, Горсти полночных звезд над водой, В гору бегущий город, Древний и молодой. И дальше, не останавливаясь на одной только много- цветности и многогранности восприятия, поэт вспоминает, что рядом со счастьем п радостью ощущения у него на счету и другие картины. Я хотел бы сказать тебе: всюду Видел я счастье, и радость, и свет, Но нет, лицемером не буду, Ханжою не буду, нет! И он не отводит равнодушно взора от сироты, сидящего на своем сундучке, от старика, попивающего крутой кипяток и глухо плачущего о погибших трех сыновьях. И так заканчивается это глубоко человечное, глубоко лирическое стихотворение: В этой тетради Я слезы тебе привез, И надежду во взгляде: Не будет слез. Слушай, товарищ, слушай, мой друг, Шелест, шорох, лепет волжской волны. Всем, что я видел вокруг, Эти страницы полны. Однако у читателя может получиться впечатление, что вся эта книжка стихов посвящена Волге. Это, конечно, не так. Но первый раздел книги — «От истока до устья» — очень характерен для всей книги, да, пожалуй, и для всего своеобразного дарования автора. Большинство стихов невелики по размеру, но в каждом из стихотворений видимо многое, расширяющее пределы данного текста. Стремление высказаться в немногих словах уже само по себе характеризует какую-то скромную сдержанность высказываний. И эта сдержанность вовсе не окончательная высказанность или же неуменье развить мысль. Это сдержанность чувства, не желающего [620] раскрываться до конца, сгореть до пепла. И веришь поэту, обращающемуся к милой: Эту песенку я без чернил, Без бумаги вчера сочинил. Я не строчку искал — тебя, Я побрел за тобой любя. И на этом верном пути Песню я не мог не найти. Много хороших стихов заполняет книгу. И, разные по темам, они проникнуты чувством любви к жизни, к разнообразию ее оттенков. Повсюду пахнет яблоком лежалым, Сентябрь задумчив: Скоро в дальний путь. И выглядит он августом усталым, Что захотел от зноя отдохнуть. Он не похож на осень. Нет, скорее, В нем лето сноп лучей своих зажгло. И это небо светит, да не греет. Не греет? Отчего ж душе тепло?! Разве это не напоминает какие-то хорошо знакомые стихи, не повторяя ни одного выражения из них? Знакомые по традиции глубокой смысловой разведки. Не на Тютчева ли они схожи? Возможно, и на Фета. Но это не подражание. Просто хорошая наследственность поэтической культуры. По-своему, по-нашему чувствует Озеров и природу, и любовь, и жизнь. И вместе с тем не пытается оригинальничать. Он воспринял поэзию своего времени и, переплавив ее в горниле русской стихотворной традиции, избежал подражания и подделки. Обычно принято находить в книгах стихов вместе с достоинствами непременные недостатки, уравновешивая их как на весах объективности. Но если хочется просто порекомендовать читателю ознакомиться со стихами, которые нравятся, то не стоит вымеривать на аршин достоинства и недостатки, которые должны быть, по которых не хочется замечать. 1958 [621] Цитируется по изд.: Асеев Н.Н. Собрание сочинений в 5 томах. Том 5. Проза 1916-1963. М., 1964, с. 616-621.
Далее читайте:Озеров Л.А. Синяя папка [о жизни и творчестве И.Л. Сельвинского] (Сельвинский И.Л. Pro domo sua. Стихи. М., 1990) Озеров Л.А. Гренадская область в поэзии есть [про М.А. Светлова] (Ты помнишь, товарищ… Воспоминания о Михаиле Светлове. М., 1973) Русские писатели и поэты (биографический справочник). Сочинения:
Приднепровье. Киев, 1940; Литература:
Огнев В. О поэзии Льва Озерова // Лев Озеров. Лирика. 1931-1966. М., 1966;
|
|
ХРОНОС: ВСЕМИРНАЯ ИСТОРИЯ В ИНТЕРНЕТЕ |
|
ХРОНОС существует с 20 января 2000 года,Редактор Вячеслав РумянцевПри цитировании давайте ссылку на ХРОНОС |
