Родственные проекты:
|
Персонаж любительских магнитофонных записей
Окуджава
Булат Шалвович (1924 - 1997), поэт, прозаик.
Родился 9
мая в Москве в семье партийного работника,
репрессированного в 1937, когда сыну было 7 лет.
Учился в школе, которую окончил в 1941.
В 1942 Окуджава добровольцем уходит на фронт, был
ранен, затем демобилизован. Первое стихотворение
было написано на фронте - - "Нам в холодных
теплушках не спалось" (1943). Свои песни поэт
начал писать в 1950-е.
После войны окончил Тбилисский университет,
филологическое отделение (1950). Работал учителем в
Калужской области, где появилась его первая
книга стихов "Лирика" (1956).
В 1956, после реабилитации родителей,
возвращается в Москву.
В 1957 вся столица, а за ней и вся страна, запела
Окуджаву: "Полночный троллейбус",
"Сентиментальный вальс", "Король",
"Песенка о солдатских сапогах", "Не
бродяги, не пропойцы", "Ванька Морозов",
"Веселый барабанщик" и многие другие. По
стране ходило множество любительских
магнитофонных записей песен Окуджавы в его
исполнении.
В 1960-е выходят сборники стихотворений:
"Веселый барабанщик", "Март
великодушный". В 1961 была написана повесть
"Будь здоров, школяр!". Окуджава обращается к
исторической прозе: в 1969 была напечатана повесть
"Бедный Авросимов" ("Глоток свободы",
1971).
Романы Окуджавы "Путешествие дилетантов"
(1976 - 78), "Свидание с Бонапартом" (1979 - 83) ставят
их автора в ряд лучших русских прозаиков.
Окуджава был автором сценариев известных
кинофильмов "Верность", "Женя, Женечка и
Катюша", а также песен к популярному
кинофильму "Белорусский вокзал" и др.
Последний поэтический сборник "Чаепитие на
Арбате" вышел в 1996.
13 июня 1997 Окуджава умер в парижской клинике.
Похоронен в Москве на Ваганьковском кладбище.
Использованы материалы кн.: Русские писатели
и поэты. Краткий биографический словарь. Москва,
2000.
Позволили поселиться в Москве
ОКУДЖАВА Булат Шалвович (9.05.1924, Москва — 13.06.1997, Париж). Отец —
грузин, занимавшийся партийной работой, в 1937 году попал под каток
репрессий и погиб. Мать — армянка, прошла через ГУЛАГ. В середине 1930-х
годов недолго жил в Нижнем Тагиле. Когда родителей забрали, остался с
бабушкой в Москве. Но в 16 лет переехал к родственникам в Тбилиси. В 1942
году добровольцем прямо из девятого класса ушёл на фронт. Сначала был
миномётчиком. Воевал под Моздоком. В декабре 1942 года был ранен. Уже в 1986
году Окуджава вспоминал, как это произошло: «Над нашими позициями появился
немецкий корректировщик. Летел он высоко. На его ленивые выстрелы из
пулемёта никто не обращал внимания. Только что закончился бой. Все
расслабились. И надо же было: одна из шальных пуль попала в меня. Можно
представить мою обиду: сколько до этого было тяжёлых боёв, где меня щадило!
А тут в совершенно спокойной обстановке — и такое нелепое ранение» («Красная
звезда», 1986, 10 июня). Потом служил радистом в тяжёлой артиллерии. Будучи
полковым запевалой, в 1943 году на фронте сочинил первую песню «Нам в
холодных теплушках не спалось». После демобилизации экстерном сдал экзамены
за среднюю школу. Окончил в 1950 году филфак Тбилисского университета.
Студентом познакомился с Александром Цыбулевским, который во многом открыл
Окуджаве мир русской поэзии. Получив диплом, устроился школьным учителем в
калужском селе Шамордино. Первую книгу «Лирика» выпустил в Калуге в 1956
году.
После ХХ съезда мать писателя реабилитировали и им вдвоём вновь разрешили
поселиться в Москве. В начале 1957 года исполнял обязанности заместителя
редактора по отделу литературы в газете «Комсомольская правда». Какое-то
время работал редактором издательства «Молодая гвардия». Оттуда ушёл в «Литгазету».
В 1961 году К.Паустовский повесть писателя «Будь здоров, школяр» включил в
альманах «Тарусские страницы». Но официальная критика эту повесть за
пацифистские мотивы в оценке переживаний молодого человека на войне не
приняла, правда, в 1965 году В.Мотылю удалось эту повесть экранизировать,
дав фильму другое название — «Женя, Женечка и Катюша». Тогда же, в 1961 —
1962 годах, официальная критика осудила и многие песни Окуджавы. По мнению
руководства Союза писателей России, «большинство этих песен не выражали
настроений, дум, чаяний нашей героической молодёжи». В середине и конце
1960-х годов писатель не раз бравировал своей независимостью, подписывал
письма в защиту Ю.Даниэля и А.Синявского, печатался за границей. Однако все
эти поступки, как правило, сходили ему с рук. Может, потому, что, когда
надо, он умел каяться, в частности, в ноябре 1972 года напечатав покаянное
заявление в «Литгазете». Правда, сам Окуджава уже в 1998 году эту историю
интерпретировал по-другому. По его версии, в 1971 году партком Московской
писательской организации исключил Окуджаву из партии по требованию одного из
секретарей горкома КПСС за частые публикации на Западе и за предисловие
какого-то эмигранта, обругавшего нашу партию. Целый год Окуджаву никто не
издавал, а поскольку кормить семью надо было, он по совету В.Максимова
принёс в «Литгазету» к А.Чаковскому письмо общего характера. После чего
Окуджаву тут же восстановили в партии и вновь стали повсюду публиковать. В
конце 1960-х годов обратился к истории. Сначала Окуджава сочинил пьесу
«Глоток свободы» о Михаиле Бестужеве. Потом появился роман «Бедный Авросимов»
о Павле Пестеле. Декабристы привели Окуджаву к Льву Толстому, который в своё
время намеревался создать о декабристах роман. Собирая о Толстом материалы,
Окуджава заинтересовался, почему жандармы постоянно преследовали писателя. В
результате родилась книга «Мерси, или Похождения Шипова», названная автором
авантюристическим романом с подлинными фактами. И уже затем появились романы
«Путешествие дилетантов» и «Свидание с Бонапартом». Но все эти сочинения
вызвали у критиков неоднозначные оценки. Сергей Плеханов, к примеру, считал,
что Окуджава занялся XIX веком лишь потому, что тривиальность и
литературщину легче скрыть за мишурным блеском исторической экзотики. Самого
Окуджаву буквально взбесила статья В.Бунина в 1979 году в журнале «Москва»,
не оставившая камня на камне от романа «Путешествия дилетантов». Окуджава в
публичных выступлениях утверждал, будто статью «писал не Бунин, а целая
бригада. Он только дал своё имя. Это не литературно-критическая статья, а
политический донос, написанный по заданию редакции «Москвы». Позже Окуджава
добавил, что бунинская статья — «это не критика, а политический бандитизм»,
цель которого — якобы перевести гнев высокого начальства с романа Пикуля «У
последней черты» на Окуджаву. Всенародную славу Окуджаве принёс фильм
Андрея Смирнова «Белорусский вокзал», в котором прозвучала лучшая песня
поэта. Как признавался уже в 1986 году Окуджава, сначала он не принял
предложение режиссёра написать для этого фильма песню. «Дело в том, что
фильм требовал стилизации текста под стихи военного времени. По мысли
режиссёра, стихи должны исходить не от профессионала, а от человека,
сидящего в окопе и пишущего для однополчан о своих друзьях. Мне казалось,
что у меня стилизации не получится, поскольку я всегда стремился писать о
войне глазами человека мирного времени. А тут надо было сочинять словно
«оттуда», из войны. Но тогда, на фронте, мы совсем по-другому думали,
по-другому говорили и по-своему пели. Отыщу ли я слова тех лет? И вдруг
«сработала» память. Неожиданно вспомнился фронт. Я как бы воочию увидел
этого самодеятельного фронтового поэта, думающего в окопе об однополчанах. И
тут же сами собой возникли слова будущей песни «Мы за ценой не постоим...»
(«Красная звезда», 1986, 10 июня). К сожалению, в последние годы жизни
писатель занял крайне ультрарадикальные позиции по отношению и к
истории своей страны, и к драматическим событиям постперестроечного
периода. Так, он был одним из немногих литераторов, кто подписал
«расстрельное» письмо, призывая власть в октябре 1993 года подавить
оппозицию в крови. В интервью газете «Подмосковье» писатель признался:
«Я смотрел расстрел Белого дома как финал
увлекательного детектива — с наслаждением». После этого
заявления, естественно, от Окуджавы тут же отшатнулось значительное
количество поклонников его ранних песен. В последнее время стали часто
появляться публикации о любимых женщинах писателя. В первом браке женой
Окуджавы была Галина. Возможно, своё сильное влияние на их отношения оказала
утрата первой дочери. Если верить «Комсомольской правде» (2 сентября 2004
года), на рубеже 1970 — 1980 годов музой Окуджавы была сотрудница Института
советского законодательства, позже ставшая актрисой, Наталья Горленко.
Но умер он в Париже на руках своей второй официальной жены Ольги.
Лауреат Госпремии СССР (1991) — за сборник «Посвящается всем». В 1994 году
получил Букеровскую премию за роман «Упразднённый театр». Похоронен в Москве
на Ваганьковском кладбище.
Вячеслав ОГРЫЗКО
Старый Окурок. Начало
Булат Окуджава как религиозное явление времён развитого социализма.
На Подступах К Теме
Прежде всего следует пояснить, хотя бы и лично для себя, зачем я вообще
взялся написать об Окуджаве.
После физической смерти Окуджавы его творчество оказалось немедленно
заброшено. Поскольку яркой личностью Окуджава никогда не обладал, о нем
самом вспоминают с трудом, исключительно по официальному принуждению
годовщин. Песен его больше не знают, а прозу, кажется, не знали никогда.
Несколько вокальных иллюстраций, сделанных на заказ для кино, может быть,
всё ещё на слуху, но они существуют на анонимном положении музыкальной
дорожки к видиоклипу, и явно недостаточны чтобы спровоцировать полноценный
очерк о творчестве.
Казённые попытки увековечивания завершились памятником, поставленном на
Арбате. Сутулая, низенькая фигура в приспущённых штанах и кривеньком
пиджаке. Москвичи уверены, что это абстрактный фольклорный персонаж.
Монументальное обобщение мелкой арбатской шпаны, бичей, и местных розничных
торговцев сувенирами, в которых некоторые предриимчивые бичи мутировали.
Одно время именно продажа сувениров и составляла главную славу здешних мест.
Словом, на первый взгляд, да и на второй тоже, никаких объективных причин
ворошить старое у меня не было.
Окуджава прочно забыт; и так и надо. ВремЯнное явление, исчерпанное
прижизненной активностью; больше он никому не нужен.
Этот очерк возник исключительно из-за желания завершить и оформить.
Организовать полузабытое, подмеченное на лету, сказанное и написанное
мимоходом - в подробную целостность.
Пройти последовательно через свои старые мысли и впечатления, и, таким
образом, реконструировать, насколько возможно, непосредственную и живую
историю отношений с творчеством, и с творческой личностью Булата Окуджавы.
С тем чего нет, и никогда ни для кого больше не будет.
* * *
Очень хорошо помню фотографию на большом конверте пластинки: в густых клубах
сигаретного дыма морщинистый лоб, купол лысины; несколько чрезмерный для
анатомии шеи поворот в три четверти, и откровенно насильственный, по просьбе
фотографа, скошенный взгляд - вбок и вниз; не с грустным даже, а с кислым
выражением.
Теперь, зная нюансы общественного имиджа Окуджавы во всей широте, я бы
увидел в этой обложке выбивающуюся из сил безнадёжную попытку создания
образа мудрости. Но тогда, школьником, случайно натолкнувшись на пластинку,
всё, что я увидел, это - довольно неуклюжую постановочную задумчивость
фотопортрета, сильно подкислённую, так сказать, натуральным уксусом самого
характера.
Лицо на обложке явно выражало глубокое неудовольствие.
Спустя много лет, прочитав в дневниках Нагибина, что он называл Окуджаву
"старый окурок", я подумал: в самую точку. Скукоженное, смятое, сморщенное;
оранжево-жёлтый с коричневыми пятнами затвердевший фильтр, окаменевшая
заслюненная бумага, и общее ощущение - мусор, оставшийся от кратковременного
дымка-без-огонька.
Бычок в оливье.
Гора объедков, притом, что никакого застолья-то не было.
Похмелье без праздника.
Какой-то бухгалтер-растратчик из районной бани смотрел на меня с конверта
пластинки.
Мятые трёшки и пятёрки в карманах, ужас ревизии исходит вместе с запахом
пота; корочка хлеба с горчицей под наскоро залуженную в подсобке
рюмочку-коротышку - сейчас! сейчас! скоро! уже бегу! кхэкх - и быстро, одним
движеним, уже на ходу, обтирает ладонью губы и щетину на кадыке. Ненадолго
оживляется румянцем; с полминуты блестят глаза. Заглядывает под локоть
счетоводу:
- Ну что у нас, Верочка, с накладными на веники? Закончила?
Широкоплечая сотрудница-счетовод в длинной шерстяной юбке, закутанная в
белый платок с зелёными и красными кустами что-то бурчит в ответ.
- А чтобы нам не пройтись по снежку прогуляться, Верочка?
Счетовод забывает греметь на счётах.
- Снег свежий выпал, говорю. Пойти бы прогуляться нам, что ли?
- Вы-то там опять в подсобке отвлеклись, да? А ревизия областная в
понедельник ...
Румянец пропал, взгляд погас. Остались всегдашние кислое выражение и
озабоченность. На последних каплях горючего в последний раз вздрагивет
пропеллер:
- Жена ваша, кстати, звонила. Просила перезвонить.
Крылья опали. Стоит, выщипывает хлебные крошки, застрявшие в усах.
- Как мне всё это чуждо, если б вы только знали, Верочка.
Не задумчивость, ни в коем случае не задумчивость, - она, всё-таки,
родственница мудрости, - смотрела с фотографии. Озабоченность. И не делами,
- делишками. Пройдёт на этот раз или не пройдёт. А из-за того, что
много-много раз не проходило, лицо Булата Окуджавы, как вымоченное в
маринаде, пропиталось едкой эссенцией хронической неудовлетворённости.
2.
Настойчивоть и частота, с которой Окуджава на протяжении всей жизни повторял
"мне это чуждо" просто-таки взывают к нашему вниманию.
Всё равно как сигнал, указывающий место доступа, который следует заметить,
чтобы войти в ситуацию в правильном месте и рассмотреть её самым пристальным
образом, и под большим увеличением.
Фраза-паразит является гораздо большим, чем простым признаком низкой
культуры устной речи. В первую очередь, - это навязчивость, род невроза.
Мантра, молитва, или, в крайнем случае, примитивный персональный ритуал -
вербальный обряд, который служит важному смыслу, и одновременно этот смысл
покрывает.
Наша задача - найти его и раскрыть.
< Мне Это Чуждо >
< Мне > - дательный падеж, образованный от личного местоимения "я".
Употребляется для обозначения сознаваемой человеком собственной сущности,
самого себя в окружающем мире, как личности, а также для обозначения (в
идеалистической философии) субъекта ( пишется часто в кавычках или с
прописной буквы).
< Это > - Указательное местоимение. Именительный и винительный падеж
единственного числа среднего рода от "этот".
Указывает на что-нибудь (часто с эмоциональным оттенком; противоп. тот).
Хороши словарные примеры:
Он любил другое и насладился этим другим вполне. Тургенев. Этот человек
причиной мне всегда ужасного расстройства. Грибоедов.
< Чуждо > - (устаревшее ) то же, что чужой.
Имеющий мало общего с кем-либо, чем-либо, несходный с кем-либо по духу,
взглядам, интересам и т. п.; далекий.
Словарь, кстати, снова даёт наихарактернейший образчик: [Арбенин:] Пестреет
и жужжит толпа передо мной… Но сердце холодно, и спит воображенье: Они все
чужды мне, и я им всем чужой! Лермонтов, Маскарад.
Теперь посмотрим что получилось.
Для обозначения собственной, осознаваемой сущности человек указывает на
что-нибудь ( часто с эмоциональным оттенком), и заявляет, что не имеет
ничего общего с указанным предметом, так как расходится с ним по духу,
взглядам и интересам, и вообще чрезвычайно от этого предмета далёк.
В чём расхождение?
За ответом далеко ходить не надо. До него, как говорится, рукой подать. Если
человеку понадобилось, да ещё и с эмоциональным оттенком, обозначить
собственную сущность указанием на имеющиеся расхождения, то и расхождения,
выходит, самые что ни на есть сущностные. То есть - затрагивающие основное;
иным словом, - это субстанциональные расхождения.
А поскольку "субстанция"в высоком смысле есть не что иное как неизменная и
вечная сущность, лежащая в основе вещей и всего мироздания, то мы просто
обязаны признать, что в нашем случае речь идёт о конфликте между человеком и
(!!) незыблемым порядком всего мироздания.
Кто же сей выдающийся, замахнувшийся и поднявший руку? Кто осмелился?
А вон, эти вон и осмелились - лермонтовы с их арбениными, грибоедовы
всяческие - носители романтического сознания. Они и впрямь подымали руку на
мироздание. Считали себя на равных и вправе.
- А что же наш герой - Булат Шалвович Окуджава, - спросит меня не на шутку
разволновавшийся читатель, - он что, получается, тоже из их числа, из того
же роду-племени? Из Лермонтовых и Грибоедовых. Из великих романтиков.
- Из романтиков, - должен ответить я. Но только не из великих. Окуджава -
поскрёбыш великой эпохи; от неё и взялся его талант. А вот то, что талант
этот скоропостижно кончился, а его обладатель не менее скоропостижно
выродился в мелочного стяжателя - в этом уже специфика ХХ столетия,
сочетание исторических и персональных обстоятельств, судьбы, ну и,
разумеется, результат того выбора, который Булат Окуджава в какой-то момент
совершил.
Личной ответственности никто ни с кого не снимает.
Наоборот, кризисные обстоятельства предполагают ещё большую ответственность
художника за его талант, чем эпоха расцвета. Редкий дар следует беречь, как
зеницу ока. А кто не уберёг, тому и второе око вон.
Голову оторвать.
* * *
В результате нашего аналитического опыта мы получили кристально-чистый
образчик романтического сознания, только потому, что по первоначальному
условию, освободили взятую нами для анализа пробу < это мне чуждо > от
современных Окуджаве смысловых контекстов. Таким образом, мы пришли к
родовому корню явления.
Стоит нам теперь восстановить историко-биографический сюжет, как мы
немедленно получим вместо родового - индивидульное в его родном
социально-бытовом. Вместо Пушкина-Лермонтова - Окуджаву.
Увидим в деталях полную картину уродства, болезни, мутаций творческой и
человеческой личности; коррупцию в динамике.
В полный карликовый рост, и во всей красе
* * *
Тема 1. Высокопарное
Тема священного дружеского союза - одна из основных в творчестве Окуджавы.
Хотя только двое - Фазиль и Белла - названы в песне, и оба всего лишь по
именам, но, во-первых, фамилии и так всем были отлично известны, а,
во-вторых, остальные имена и фамилии, что называется, просвечивали:
Андрей (поэт), Андрей (режиссёр), Андрей (писатель), Евгений (с этим было
всегда не просто; из-за его слабохарактерности принципиальные друзья то
выдворяли его вон из своего круга на время, давая возможность одуматься и
исправиться, то снова признавали своим), Юрий (режисёр), Юнна, Владимир
(больше известный как Володя), опять же Василий; сложнее обстояло с
Робертом, но и Роберт вроде был одним из них; ну ещё там Борис и Майя,
державшиеся несколько на отшибе, величественным, так сказать, особняком.
За ними определённо стояло молчаливо подразумевавшееся анонимное множество -
активная могучая кучка ...
Все они таланты, и все они поэты.
Поднявший меч на их союз, - так провозглашалось - достоин самой худшей кары.
Но эти слова слушателей нисколечко не смущали. Ясно же было, что угроза -
сугубый поэтизм. Фигура речи. Ну кому они что сделают - творческие-то люди.?
Это он - безумный наш султан - сулит дорогу им к острогу. А всё что они
могут - так это безобидно собираться вместе, греть замёрзшие руки над
каким-нибудь романтическим огоньком, - кстати, над каким? и где? - ну,
скажем, - у костра или у печки на заваленной снегом переделкинской даче - и
вести свои мудрые беседы о вечном. И вот за эти-то беседы - подумать только!
- и собирается безумный наш султан отправить их куда Макар телят не гонял.
А они не телята - они агнцы, по собственной воле взошедшие на жертвенный
алтарь, лицеисты, благороднейшие люди, бессеребренники, горят на вечном
творческом огне, камлают, себя позабыв, подставив горящие вдохновением лица
под студёные струи Аквилона; эфирные и надмирные ... Защитники прав - т.е. -
правозащитники; радетели общенародного блага, наследники лучших традиций, а
заодно и их воплотители.
Такой беспримерный пафос лирики Окуджавы, посвящённой друзьям, мог быть
оправдан только исключительно превосходным характером дружеских отношений и
немыслимыми достоинствами его друзей.
Поэтому так важно для нашего очерка бросить сегодня взгляд, пускай и
короткий, на окружение Булаты Окуджавы, - на его дружбы, на людей, им
воспетых. Чтобы увидеть как сияет само благородство, освящённое огнём им же
воспетого дружеского союза. Увидеть самое лучшее в ещё лучшем свете.
* * *
За последние годы издано множество мемуаров. Их авторы выходят из прошедшего
времени, как ловкий рабочий из проходной завода, вынося на свет сегодняшнего
дня похищенные дефицитные детали. Всё необходимое для исторической
реконструкции.
Ирина Гинзбург-Журбина - дочь высокопоставленного функционера Союза
Писателей, переводчика и партийного публициста Льва Гизбурга - выпустила
книгу воспоминаний ("Без Поблажек". Zebra, Москва, 2007), замечательную по
трезвости суждений и ясности описаний.
Высокий круг друзей - членов духовного ордена показан с точки зрения уставов
орденского союза и повседневного быта:
"Жизнь советской интеллигенции и вправду была "элитной". Именно на них
прежде всего возлагалась высокая миссия формирования духовного мира
советского человека. Дело не из простых, а поэтому и оплачивалось неплохо. У
советской интеллигенции было своё замкнутое почётно-обособленное место, своя
особая ниша, свои прибежища, свои достояния, которыми ни с кем из чужих не
делились. Жить на "Аэропорте" было всё равно что теперь на Рублёвке. ... Как
сладостен был тут и там аромат французских духов "Клема" и "Фиджи" ... А как
прелестны были в вожделенно болгарско-афганских дублёнках заспанно-томные
юные "феи". Как величественно-великолепно в норковых шубах, при брильянтовых
гроздьях, гляделись "маститые" жёны. Аэропортовцы были по большей части
людьми выездными, и привезённые ими из заграницы шмотки зачастую сразу же
перекочёвывали в нашу славную комиссионку ... Бытовала здесь и своя
аэропортовская униформа. Зимой у мужчин - дублёнка с ондатровой ушанкой,
осенью и весной - кожанный пиджачок с водолазкой ... Была у писателей и своя
собственная Центральная Поликлиника Литфонда, что по-барски располагалась на
первом этаже нашего дома. Непосредственно под нашей квартирой находился
спортзал ... Было у нас и своё писательское ателье, где можно было не только
с головы до пят "обшиться", но и по государственной цене получить ондатровую
шапку, норковый воротник или даже шубу ..."
Булат Окуджава и его друзья имели к этому потребительскому раю самое
непосредственное отношение, - были его главными и почётными гражданами:
"Помню, как выгружались на Белорусском вокзале бессчётные "командировочные"
чемоданы Булата Шалвовича Окуджавы, благодаря песне которого этот вокзал из
одноимённого фильма Андрея Смирнова неистребимо вклинился в историю Второй
Мировой ... Папа не раз вместе с Окуджавой путешествовал по Восточной и
Западной Германии."
Речь не идёт о том, чтобы осудить жиров(авш)ую межклассовую прослойку.
Выбрав творческую профессию, люди выбрали и свою судьбу. Состояли на
довольствии ведомства пропаганды. Получали что следовало: жалованье, льготы,
квартиры, пайки, поездки, всевозможные удобства и блага.
Речь о другом: о подлинном смысле "высокопарных слов" песен Булата Окуджавы.
Что заключается в этой, вскормленной и заматеревшей на спецпайке,
высокопарности?
Бард воспел во весь голос творческое и духовное содружество поэтов,
несравненное товарищество, драгоценный дружеский союз, а по сути, создавал
общественное лицо шайке сытых стяжателей, наперегонки вырывающих
премиальные, шмотки, анитиквариат, премии, гонорары, квартиры, дачи,
косметику и дублёнки.
Дальнейшее следует из предшествующего: высадившись с чемоданами на
Белорусском, побагровев от натуги и озираясь - столько-то барахла, чтоб
ненароком не свинтили чего - Окуджава распихивал добычу. Надсаживаясь, язык
на плечо, пёр до такси; громоздкое и тяжёлое - в багажник, ценное - в
кабину; и, опомнившись, подавив лихорадку тревоги и возбуждение, уже так -
постненько, как не в чём ни бывало - таксисту:
"- На "Аэропорт", полегонечку давай".
А с утра пораньше, к открытию, давай шуршать по комиссионкам, раскидывать
товар-базар.
Сипел, торговался за каждый червонец; надсаживаясь, махал короткими ручками
перед лицом оценщика:
" - Как мне всё это чуждо! Сдать фирменную новую вещь за 90 рэ!! Шутить
изволите?! Пааапрааашу! Сто двадцать - последнее слово!"
И так ещё пальчиком в воздухе рисовал - сто, мол, двадцать. Прописью. Чтобы
без ошибки.
От начала и до конца фальшива вся военная тема. В частности - "Белорусский
вокзал". И фильм, и песня.
Военное прошлое персонажей - незамысловатая уловка, крышующая заунывный
мещанский скулёж: шарик улетел, любимый ушёл к другой, квартира
маленькая-маленькая, надо бы побольше; начальство не ценит, потребительская
корзинка - хорошо б пожирней! И то сказать - шарик прилетит когда ещё.
Бифштекс принесут, а зубы все выпали. Чем жевать станем? Так что давайте
поскорей. Мы люди все заслуженные. Просим по-хорошему. Пока.
Вы слышите - грохочут сапоги.
Если бы по форме это не был фильм о ветеранах Великой Отечественной, то по
сути нищебродского содержания требовалось бы сказать - да пошли вы к
чёртовой матери, мальчики и девочки! Что вы ноете-то всё?! Чего вам не
хватает? Всё мало?! Надоели!
Но предусмотретительный режиссёр, автор сценария, и автор, он же исполнитель
песен забронировались патриотическим сюжетом. Ветеранами. Подлинным
героизмом Советской истории. Под их прикрытием, и от их имени они
просто-напросто вымазживали очередную подачку.
Само слово "высокопарность" появилось в словаре Окуджавы как единственно
возможное авторское определение собственной креативной поэтики. Его талант,
испытывая потребность в высоком, не мог напитать себя высоким по объективным
причинам. (Это главное что следует уяснить.) Поскольку ничего высокого ни в
самом Окуджаве, ни в окружающей его жизни не было. Нахлебник на хлебном
месте. По-просту, - приживал.
Вот и получилось, что стоя раком, - он не песню спел, а на горе свистнул.
Тоже, в общем-то, где-то чудо. Эффектный, по-своему, номер.
Разумеется, если бы Окуджава озвучивал подлинные убеждения и служил не за
дублёнку, а за совесть, всё было бы по-другому. Но никаких принципов, кроме
паразитических, у Окуджавы не было.
За неимением подлинного возникла необходимость подмены. Так появился эрзац
высокого. Пресловутая "высокопарность". Неполноценная замена подлинного.
При первом приближении - вроде похоже, посмотришь поближе - всё
обваливается. Творческая несостоятельность Окуджавы была объективно
обусловленной, и поэтому неизбежной.
В результате: изначально подлинный талант в своём выражении оказался
абсолютно фальшивым.
Моё принципиальное отрицание всего, что сделал Окуджава, вызвано
исключительно грубой, режущей фальшью его сочинений, и доходит до степени
жгучей идиосинкразии там, где на позолоту своих базарных дешёвок он
использовал по-мародёрски захваченные подлинные сокровища русской культуры и
поэзии.
"Облико морале рашен туристо" - как таковое, меня мало волнует. А вот
Окуджава, позирующий с Пушкиным - это что-то. Счастливое самообладание тут
удаётся сохранить не всякому. Уходит без спроса, и не простившись.
- Не желаете фотокарточку под ручку с Пушкиным? На фоне Царского; тэк-с. -
Семейство становится вот тут. - Папаша, - сочините улыбочку. - Девочка, -
тцэц - справа от мамочки. - Сыночек в матросочке нарядной идёт в серёдочку.
- Сколько ему? - Большой какой мальчик! - Счас птичка вылетает. - Тэк, тэк,
тэк. - Александр Сергеич у нас тут прогуливается вовсю, из местного театра
заслуженный, счас подойдёт. - Наконец-то! - Взяли его под ручку. - Встали. -
И - птичка вылетает! За карточками - в понедельничек, сможете? Это нам будет
стоить, - всего, всего 25 рубчиков; ладно, без копеечек, не будем
мелочиться. - Нда. - А сам я, знаете ли, из семьи репрессированных. Это
как-нибудь, при случае, подробно. Княжеского рода. Отдельная собственная
квартира в частном особняке на Арбате со всеми удобствами. Мать погибла в
гражданскую - богиня, богиня была; осталась простреленная будёновка, и ту
забрали в музей революции комиссары; жизнь моя как роман, всего не
пересказать. - Что-нибудь да и произойдёт, не может всё так вот навсегда ...
Семейство слушает, отвалив челюсти. - Мара! Мара! С каким интересным
человеком мы вчера познакомились!
Сплошная фальшивка - фальшивый грузин, фальшивый русский, фальшивый
коммунист, фальшивый либерал.
* * *
моя мама - кавказская пленница, а мой папа - тот князь удалой.
* * *
Джигит из "Арагви". Скакун-поскакун.
* * *
Тема 2. Задушевное
Теснота творческих союзов была и фигуральной и буквальной.
Пишет поэт Инна Лиснянская ("Хвастунья", вспоминательная проза. Москва.
Вагриус, 2006):
"В начале семидесятых переделкинский дом творчества состоял из трёх
коттеджей и главного корпуса. На каждом этаже - общие душевые, общие уборные
(мужская и женская), однокоечные номера и двухкоечные (если писатель
приезжал с женой, и наоборот). Одноместные комнаты похожи на пеналы, высокие
потолки только подчёркивали пенальность, делали номер ещё более узким. В
пенале помещались письменный стол перед окном, полутороспальная кровать,
тумбочка, платяной шкаф, кресло для отдыха - большое, плюшевое, по-домашнему
уютное, и два стула. Если постараться, то между креслом и шкафом можно было
втиснуть раскладушку или узенькую оттоманку, что я и делала. Рядом с дверью,
с двух сторон обитой дермантином, - раковина, и над ней кран-ёлочка и выше -
зеркало. Увы, не всем приезжающим в дом творчества охота среди ночи ходить в
уборную, и часто, когда я въезжала, от раковины подолгу несло мочой."
У всех городские квартиры, а выбрали жизнь сирот в приюте.
Созданный для кратковременного отдыха дом творчества в Переделкино, как и
остальные подобные заведения, литераторы быстро превратили в свои постоянные
резиденции. Жили круглугодично на всем готовом, практически бесплатно, кино
и концерты по вечерам.
"За путёвки (дёшево и удобно) шли бои <...> Я должна была делать хоть малый
перерыв между двумя сроками (сроком называлось двадцатичерырёхдневное
пребывание в доме творчества по путёвке) ..."
Обстановочка.
Столовались, знакомились, совокуплялись, стучали на машинках, ссорились,
ходили в лес гулять, пили, курили под лестницей, гоняли на биллиарде,
сплетничали, подслушивали друг дружкины разговоры, и вконец освинячившись,
засвинячили хорошее место.
Гадили в умывальники.
Писатели, композиторы, поэты, драматурги, журналисты сидели друг у друга на
головах. Ухитряясь своей визгливой перебранкой ставить на уши всю страну.
Выясняли, и до сих пор публично выясняют отношения. Последние годы, правда,
потише. Денег почти не осталось. Кончились вместе с СССР. Нечего стало
выяснять.
А когда-то знали лучшие времена. Поэт Инна Лиснянская вспоминает:
"Не только на вершине, но и у подножий писатели имели льготы, не снившиеся
простому смертному."
В домах творчества и жилищных кооперативах, клубных ресторанах и в
издательствах, в очередях за материальной помощью, книжным дефицитом, в
пошивочных и примерочных. Давились, отирались, кляузничали, выжидали,
хапали, лезли, клянчили, без зазрения вымогали, лепились, просили, ссылаясь
на семейные обстоятельства:
- У меня две семьи, дайте три квартиры и четыре путёвки в крымский
пансионат!
И ругали, ругали, ругали на чём свет - ужасные порядки и бесчеловечную -
"эту" - систему.
Что показательно - ни один по доброй воле Союз Писателей не покинул.
Независимость никто не выбрал. Её сменяли - махнули не глядя - на чечевичную
похлёбку домов творчества, удобства бесплатного общежития.
Ситуация больше всего напоминала анекдот о капризном посетителе ресторана:
еда у вас - такая дрянь, а порциии - такие маленькие ...
Ныли, кляузничали, хаяли, снова ныли, хавали и требовали добавки.
Сдавленное коммунальное житьё-бытьё,превращённого в жаркую ночлежку Союза
Писателей, телесная, физическая теснота, духота и затхлость вынуждали
постоянных обитателей конфигурировать, - принимая соответствующую внешнему -
внутреннюю форму.
Пресловутая "задушевность" песен Окуджавы рождена этой теснотой. Шёпот,
сдавленный голос, хрипотца - вся эта назойливая, навязчивая интимность,
брызгающая слюной в лицо; сама себя запершая в пенальчик дома творчества с
бесплатными компотами и котлетами. Под лестницей, провонявшей капустным
супом; с соседями за тонкой стеной и общим санузлом в коридоре.
Мальчики - налево, девочки - направо, семейные - на другом этаже. Главное, -
не перепутайте кто где с кем.
После отбоя - короткими перебежками; пружинами не скрипеть!
- Тихо, тихо! Здесь отдыхают! Тихо, тихо!
Здесь дышат и пишут, и мочатся в умывальники!
А как пишут? Как слышат.
А как слышат? Как дышат.
Инна Лиснянская: "Изумив меня "Муравьём", Булат спросил: "Ну, как, узнаёшь
ли себя в богине?"
И тени их качались на пороге,
неспешный разговор они вели, -
красивые и мудрые как боги,
и грустные, как жители земли.
Поселившись в доме творчества, мудрые как боги грустные жители экономили на
кварплате и продуктах. Чтобы жигули себе купить. Вторые. Третий кооператив.
И муравей создал себе богиню по образу и духу своему.
* * *
Взрослые люди, рассуждавшие о "краденом воздухе свободы", по собственной
воле, ради харчей и шмоток, сами, обрекли себя на жизнь обитателей дома
престарелых или пионерского лагеря. Института для инвалидов.
Песни Окуджавы оглушены, приглушены, сдавлены и обращены к близкому
слушателю исключительно оттого, что режим домов творчества, где скаредный
Окуджава проводил вместе со своими коллегами большую часть года, запрещал
громкие песни. Более того, вся "задушевность" лирики шестидесятых, её так
называемая камерность рождена исключительно бытовыми обстоятельствами.
"Задушевность" = задушенная душа. Духота. Заставленный банками подоконник.
Тряпки в щелях окон. Вата в ушах. Опустите, пожалуйста, синие шторы.
- А то придут, скажут, сидим после отбоя. Мы ж поём, правда, Верочка.
Давайте на ушко. На бочок. На спине. - Пружины тут у большевиков ржавые
скрипят.
Вера, Надежда, Любовь, Жульетта, Жоржетта, Лизетта, и, ммм, Мариетта.
А какая, хрен, разница с какой.
Звуки гитары и голос Окуджавы генерировали удушливую задушевность,
происшедшую от задохлого и затхлого спёртого воздуха казённой халявы,
сознательно предпочтённой свежему воздуху свободы. Атмосфера его сочинений
вредна для слушателей. Противопоказана подлинному, красочному, живому.
Вызывает спазмы.
Социальные иждивенцы, трутни, активные и пассивные творческие импотенты,
созревшие на той же общественной почве и в то же время, что и Булат
Окуджава, - составляли его благодарную аудиторию. Семиструнка Окуджавы
сострадательно подыгрывала многочисленной и разноликой несостоятельности -
всегда готовой себя пожалеть, от себя самой растрогаться, и, прослезившись,
великодушно себе простить.
Тут же начислив в собственные заслуги и эту слезу, и растроганность и
жалость, записав сопли и вопли в графу "духовность, высокие отношения", а
под них, - под обновлённые моральные активы, - немедленно затребовать
очередные корзины с печеньем и бочки с вареньем: - Мы ведь такие хорошие, мы
ведь совесть страны. Её выразители.
- Оплачем наши компромиссы, бездарность, импотенцию! - А теперь партия и
страна, ну-ка, - заплати сполна за то что мы оплакали, омыли слезой наши
компромиссы, бездарность, импотенцию!
Окуджава задушевно затягивал. Ему с готовностью подпевали.
Перепечатывается с сайта
http://obgyn.livejournal.com/48281.html
Сочинения:
Лирика. — Калуга, 1956; Острова. — М., 1959; Весёлый барабанщик. — М.,
1964; Фронт приходит к нам: Повесть. — М., 1967; Глоток свободы. Повесть о
Павле Пестеле. — М., 1971; Арбат мой, Арбат! — М., 1976; Свидание с
Бонапартом. — М., 1985; Избранное. — М., 1989; Капли Датского короля. — М.,
1991; Повести и рассказы. — М., 1992; Заезжий музыкант. — М., 1993; Милости
судьбы. — М., 1993; Песенка о моей жизни. — М., 1995; Упразднённый театр. —
М., 1995; Зал ожидания. — М., 1996; Бедный Авросимов: Роман. — М., 1999;
Стихотворения. — М., 2001. Литература:
Дымшиц А. Майору запаса З. // Октябрь. — 1962. — № 7; Кондратович А.
Человек на войне // Новый мир. — 1962. — № 6; Бушин В. «Кушайте, друзья мои!
Всё ваше...» // Москва. — 1979. — № 7; Огрызко В. Мы на фронт уходили с
Арбата: [Беседа] // Красная звезда. — 1986. — 10 июня; Казак В. Лексикон
русской литературы ХХ века. — М., 1996; Кякшто Н. // Русские писатели, ХХ
век. — Ч. 2. — М., 1998; Рассадин С. Булат Окуджава. — М., 1999; Чайковский
Р. Милости Булата Окуджавы. — Магадан, 1999; Бойко С., Зайцев В. // Русские
писатели 20 века. — М., 2000; Шерель А. // Эстрада России. ХХ век. Лексикон.
— М., 2000; Голос надежды: Новое о Булате Окуджаве. — М., 2004.
Далее читайте:
Лидия Сычева. Прощание с Окуджавой.
Лидия Сычева. Два мира.
Владимир ПОТРЕСОВ. Ах,
Арбат... мой Арбат? 01.06.2010
|
