Моэм Уильям Сомерсет

1874-1965

БИОГРАФИЧЕСКИЙ УКАЗАТЕЛЬ

XPOHOC

ВВЕДЕНИЕ В ПРОЕКТ

ФОРУМ ХРОНОСА

НОВОСТИ ХРОНОСА

БИБЛИОТЕКА ХРОНОСА

ИСТОРИЧЕСКИЕ ИСТОЧНИКИ

БИОГРАФИЧЕСКИЙ УКАЗАТЕЛЬ

ПРЕДМЕТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ

ГЕНЕАЛОГИЧЕСКИЕ ТАБЛИЦЫ

СТРАНЫ И ГОСУДАРСТВА

ЭТНОНИМЫ

РЕЛИГИИ МИРА

СТАТЬИ НА ИСТОРИЧЕСКИЕ ТЕМЫ

МЕТОДИКА ПРЕПОДАВАНИЯ

КАРТА САЙТА

АВТОРЫ ХРОНОСА

Родственные проекты:

РУМЯНЦЕВСКИЙ МУЗЕЙ

ДОКУМЕНТЫ XX ВЕКА

ИСТОРИЧЕСКАЯ ГЕОГРАФИЯ

ПРАВИТЕЛИ МИРА

ВОЙНА 1812 ГОДА

ПЕРВАЯ МИРОВАЯ

СЛАВЯНСТВО

ЭТНОЦИКЛОПЕДИЯ

АПСУАРА

РУССКОЕ ПОЛЕ

Моэм Уильям Сомерсет

Митрохин Л.

Бремя религиозных страстей

4

Завершает сборник роман «Каталина» (1947), который на русском языке полностью публикуется впервые 1. Бытует мнение, что это произведение не представляет исторического интереса и не является существенной частью творческого наследия писателя. Однако для нас это произведение представляет особый интерес, поскольку лишний раз подтверждает, какое значительное место в творчестве Моэма занимала тема религии. Это последний роман писателя, и крайне симптоматично, что в нем он как бы подводит итоги своим многолетним размышлениям над природой религиозной веры, пытается в художественной форме обобщить оценки, содержащиеся в других произведениях, а в целом ряде случаев заметно развивает суждения, лишь намеченные ранее.

Но при всей своей, так сказать, идеологической простоте произведение это весьма необычное, и однозначно определить его просто невозможно. Роман никак не относится к жанру исторической документалистики

_____

1. Журнальный вариант опубликован в журнале «Наука и религия» (1983 - № 9-12).

[32]

 (никаких документов автор не приводит). Известно, что писатель часто вовсе не претендует на описание исторической реальности — он ее создает, как бы подразумевая, что могло быть и так. Но Моэм отказывается от подобной претензии. На равных правах с другими земными персонажами в «Каталине» появляется дева Мария, да и незримый бог оказывает определяющее воздействие на развитие описанной истории. А чего стоит эпизод, когда влюбленная парочка встречает по дороге Дон Кихота с неразлучным Санчо Пансой и всемерно знаменитый благороднейший рыцарь непринужденно бражничает на постоялом дворе, охотно делясь со случайными постояльцами своими незаурядными познаниями!

Стиль романа также весьма своеобразен. Строго реалистические картины непосредственно соседствуют с заведомо фантастическими эпизодами, характерная для Моэма саркастически-ироническая манера изложения сменяется едва ли не сентиментальными сценами, а описания быта — глубокомысленными философскими рассуждениями. Создается ощущение, что писатель захотел создать модель, образец особого мира, где его представления о ценностях торжествуют не только, так сказать, в принципе, но и в самой жизни. Таким образом, в «Каталине» много от притчи, когда авторское Я доминирует над поведением героев, а все соображения и критерии (скажем, обоснованность сочетания реалистических и заведомо фантастических сцен) отступают перед задачей донести до читателя авторскую концепцию. А поэтому при всей сложности и запутанности сюжета в поступках героев угадывается предсказуемость, за вербо ванн ость авторским замыслом, и повороты этой «почти невероятной истории» последовательно приближают «счастливый конец»: житейское, зримое торжество нравственных принципов художника.

[33]

Можно лишь восхищаться, что в столь почтенном возрасте Моэм проявил тонкое проникновение в суровую духовную атмосферу испанского общества XVI века, когда «одно неосторожно брошенное слово являлось достаточной причиной для ареста, за которым следовали недели, месяцы, а то и годы тюрьмы и пыток, прежде чем немногим счастливчикам удавалось доказать свою невиновность». Вместе с тем, как показывает писатель, никакие репрессии и духовный гнет не могли искоренить того, что М. Бахтин называл народной «карнавальной культурой», полной искренности, доброты, нехитрых радостей и здравого смысла. Моэм искусно стилизует тип произведений того времени с их «чудесами», «знамениями», религиозным фанатизмом и вместе с тем в полной мере сохраняет присущий ему юмор в описании самых трагических эпизодов, как обычно, в немногих словах передавая сложность человеческих страстей и щедрость красок страны, которую он всегда любил.

Стержнем романа остается излюбленная тема: противопоставление религиозного фанатизма и естественных человеческих переживаний, величие людей, живущих по собственной склонности, и тех, кто находится во власти опустошающего душу религиозного фанатизма, даже если это приводит к завидному процветанию и официальной славе.

Завязка романа проста: Каталине является дева Мария и предсказывает ей излечение от увечья, разрушившего ее судьбу: «...Сын Хуана Суареса де Валеро, который лучше всех служил богу, поможет тебе. Он возложит на тебя руки во имя отца, сына и святого духа, прикажет тебе бросить костыль и идти. Ты бросишь костыль и пойдешь». Но у Хуана Суареса де Валеро три совсем непохожих сына, и способность совершить «чудо» приобретает принципиальный смысл:

[34]

она характеризует истинное земное призвание христианина, смысл веры и образец благочестивой жизни. Причем критерий объективный — чудо, да и судья предельно авторитетный — сам всевышний, от которого оно зависит.

Для самой Каталины, образцовых прихожан и служителей церкви выбор однозначен: это Бласко де Валеро, епископ Сеговии, всю жизнь посвятивший себя борьбе за чистоту веры и уже при жизни почитаемый за святого. С нескрываемым сарказмом писатель поддерживает эту версию, основанную на удивительных заслугах и подвигах прославленного иерарха. В своем «священном» неистовстве он, например, потребовал от мирян «доносить о том, что может привести к греху или преступлению в ереси. Каждому из присутствующих он вменял в долг показывать на ближнего своего, сыну — на отца, жене — на мужа». Страстный призыв возымел надлежащее действие, и вскоре в «местное отделение Святой палаты посыпались доносы» и буйно запылали костры с корчившимися на них «еретиками». А когда властей стало беспокоить процветание трудолюбивых морисков и они уже склонялись к мысли — использовать для их истребления машину инквизиции, то фра Бласко в блестящей проповеди обнаружил редкое великодушие. Он предложил «отправить морисков на Ньюфаундленд, предварительно кастрировав всех мужчин, чтобы они умерли там естественной смертью». Возможно, это предложение и стало причиной, почему он получил «пост инквизитора в таком важном для Испании городе, как Валенсия». С уверенностью, подкрепленной горячей молитвой, ибо перед ним открывалась возможность совершить великий подвиг во славу всевышнего и Святой палаты, он взялся за полное уничтожение еретиков, «и страх, как осенний туман, поглотил город». Моэм саркастически отмечает: «И как не упомянуть о мило-

[35]

сердии инквизиторов. Не смерти еретика желал он, но спасения его бессмертной души».

Аббатиса Беатрис де Сан Доминго проявила безудержную энергию, чтобы прославить свой монастырь, на ступеньках которого дева Мария разговаривала с Каталиной, чтобы организовать «исцеление». Но чуда не произошло — выбор пал не на того.

На авансцену выступает брат епископа, человек не менее заслуженный и известный. «Ему не потребовалось много времени, чтобы понять, что сильный всегда прав. И он беззастенчиво грабил захваченные города и брал взятки за оказываемые услуги» и стал почитаемым военачальником. Он уверенно доказывает свой приоритет в святости. «Ты сжег на кострах каких-нибудь две дюжины еретиков,— говорит он епископу,— а я во славу господа убивал их тысячами, разрушал дома и сжигал посевы. Я предавал мечу цветущие города, не щадя ни стариков, ни женщин, ни детей». Его жертвами были голландцы, которые «предали веру и короля и заслужили смерть. Никто не сможет отрицать, что я хорошо служил господу богу». Что ж, доводы неотразимы, а чудо снова не свершилось.

Но то, что поставило в тупик признанных авторитетов. с самого начала было ясно Доминго. беспутному брату матери Каталины. По причине упрямства, распущенности и пристрастия к выпивке он в свое время отказался от священного сана. Именно ему, богохульнику и похабнику, сразу же открылся тайный смысл божественного пророчества, который мог вызвать лишь истерический смех у богочестивых христиан: «лучше всех служил богу» не аскетический фанатик и не беспринципный грабитель-рыцарь, но третий брат. Мартин, пекарь, который добросовестно служил людям, проявлял доброту и сострадание, был единственным, кто заботился о родителях, а главное — был естественным

[36]

в своих переживаниях и поступках и «не тяготился своей судьбой». И если у бога есть здравый смысл (излюбленная идея Моэма), считал Доминго, то именно его он должен был иметь в виду.

Так конкретизируется принципиальное кредо писателя: не пустая светская мишура, не респектабельность, за которой скрывается ханжество, не заемная мудрость, а собственные нравственные убеждения, духовная независимость и свобода — таковы высшие ценности жизни. Больше того, если в человеке осталась хоть частица совести, то такие простые чувства и теплота способны взять верх над самыми фанатическими порывами или, во всяком случае, представлять для них постоянную угрозу. В «Узорном покрове» родовитая аббатиса сохранила свою «драматическую святость». В «Каталине» автор настроен более решительно. Когда закосневшая в церковно-светских интригах и сжегшая, казалось, все мосты, связывающие ее с миром человеческих переживаний. Беатрис де Сан Доминго решила принудить Каталину стать монахиней, а та ответила, что любит жениха больше, чем жизнь, чего аббатисе не понять, потому что она «никогда не испытывала страданий и блаженства любви», несгибаемая «невеста Христова» разразилась слезами: «Как ей могло прийти в голову разбить сердце бедняжке, по собственному опыту зная, что это значит для юной души». И она сделала все, чтобы помочь девушке.

Не устоял перед нравственным гневом автора и ревностный епископ, который, кстати сказать, и был тем юношей, который страстно любил аббатису и вызывал у нее взаимное чувство. Толчком к этому послужило театральное представление. Хотя в те времена в театре игрались пьесы преимущественно на религиозные сюжеты, естественность человеческих чувств и переживаний актеров противостояла казенной церковности,

[37]

была формой выражения духовного мира простых людей. С. Моэм придает этой конфронтации принципиальное значение (кстати сказать, она во многом определяет и фабулу романа), а поэтому в союзники берет самого Рыцаря Печального Образа, который не только охраняет сон юных влюбленных, но и авторитетно одобряет их вступление в труппу бродячих актеров: «Те, кто пишет пьесы, и те, кто играет их, заслуживают нашей любви и уважения, ибо они умножают добро».

Епископ был сражен игрой Каталины. «Столь живым было это повествование, столь удачны подобранные слова и сладкозвучные стихи, что я не мог заставить себя не слушать»,— исповедовался он Доминго.— Когда я смотрел на актрису, продолжал он, «луч света пронзил темную ночь, в которой я блуждал столько лет. Он проник в мое сердце, и я застыл в блаженстве... В тот незабываемый момент я прикоснулся к мудрости бога и познал его тайны. Лишь добро осталось во мне, отринув все зло». И Доминго обратно летел словно на крыльях. «Магия театра,— пробормотал Доминго, довольно хмыкнув — Искусство тоже может творить чудеса». Ибо именно он, никому не известный драматург, ничтожный писец, написал строки, так глубоко тронувшие епископа...»

Да и долг, повинуясь которому епископ истреблял «еретиков», он, оказывается, понимал не по-божески. Его незапятнанное служение было омрачено «грехом», который. как он полагал, и был причиной неудавшегося чуда. В свое время он сблизился с добрым и честным греком, почитателем античных философов, что считалось смертным грехом. Схваченный инквизицией и подвергнутый страшным пыткам, он не отказался от своих взглядов и даже не испытал гнева на своих мучителей. «Вы действовали но велению совести,— успокаивал он епископа,— а что еще можно требовать от человека».

[38]

Не страшили его и вечные муки: «У бога много имен... Но среди множества приписываемых ему качеств главным, как указывал еще Сократ, является справедливость. Он, несомненно, понимает, что человек верит не в то. во что должен, а в то, во что может, и я просто не могу представить, что он будет карать свои создания за поступки, в которых они не виноваты».

Бессильный спасти его, фра Бласко засвидетельствовал, что перед смертью грек признал свои заблуждения. И прежде чем предать огню, его неприметно задушили гуманная услуга, которую инквизиция, шантажируя обреченные жертвы, оказывала раскаявшимся «еретикам». Но. оказывается, прав был свободомыслящий грек. Явившись епископу накануне его смерти, он поведал. что не в ад, а на острова блаженных попала его душа. «Там он нашел Сократа, окруженного, как всегда, юношами-учениками, задающего вопросы и отвечающего на них. Видел он мирно беседующих Платона и Аристотеля. Софокла, упрекающего Эврипида за то. что тот погубил драму своими новациями, и многих, многих других». Словом, именно тех закоренелых «еретиков», за чтение работ которых епископ без всяких колебаний предавал живые человеческие существа костру.

Подошел конец повествованию, и в сложных сюжетных поворотах рельефно выделилась судьба двух пар, наделенных высшим земным даром — даром благородной взаимной любви. Но распорядились им они по-разному. Аббатиса и епископ отбросили его ради неистового служения божественному промыслительству. И лишь на склоне земного существования постоянно дремавший внутри напор внутренних сил заставил каждого по-

[39]

своему задуматься: а не бесплодной была эта жертва? Для Каталины и ее возлюбленного Диего Мартинеса подобные переживания особой роли не играли: они поступили так, как их призывали взаимные чувства, а поэтому им стали доступны нехитрые, но естественные земные радости и хлопоты.

Описанием судьбы этих пар С. Моэм сурово распрощался со своей юношеской верой и ее фанатическими глашатаями.

Не исключено, что читатель, отмеченный особой проницательностью, сухо спросит: «А что, это действительно была дева Мария и действительно происходили чудеса?» В ответе не должно быть ни тени колебания: да, в «Каталине» все происходило так, как засвидетельствовал автор. Как было некое сверхъестественное создание в «Хромом бесе» Лесажа, Мефистофель в «Фаусте» Гете, как был Воланд в «Мастере и Маргарите» Булгакова, наделавший, как известно, в Москве много шума. И уж наверняка у Сервантеса был Дон-Кихот: иначе кто бы еще сражался с ветряными мельницами и предложил С. Моэму охранять сон Каталины и ее молодого мужа?

Л. Митрохин

[40]

Цитируется по изд.: Моэм С.У. Каталина. М., 1988, с. 32-40.

Вернуться на главную страницу Моэма

ХРОНОС: ВСЕМИРНАЯ ИСТОРИЯ В ИНТЕРНЕТЕ

ХРОНОС существует с 20 января 2000 года,

Редактор Вячеслав Румянцев

При цитировании давайте ссылку на ХРОНОС