Моэм Уильям Сомерсет

1874-1965

БИОГРАФИЧЕСКИЙ УКАЗАТЕЛЬ

XPOHOC

ВВЕДЕНИЕ В ПРОЕКТ

ФОРУМ ХРОНОСА

НОВОСТИ ХРОНОСА

БИБЛИОТЕКА ХРОНОСА

ИСТОРИЧЕСКИЕ ИСТОЧНИКИ

БИОГРАФИЧЕСКИЙ УКАЗАТЕЛЬ

ПРЕДМЕТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ

ГЕНЕАЛОГИЧЕСКИЕ ТАБЛИЦЫ

СТРАНЫ И ГОСУДАРСТВА

ЭТНОНИМЫ

РЕЛИГИИ МИРА

СТАТЬИ НА ИСТОРИЧЕСКИЕ ТЕМЫ

МЕТОДИКА ПРЕПОДАВАНИЯ

КАРТА САЙТА

АВТОРЫ ХРОНОСА

Родственные проекты:

РУМЯНЦЕВСКИЙ МУЗЕЙ

ДОКУМЕНТЫ XX ВЕКА

ИСТОРИЧЕСКАЯ ГЕОГРАФИЯ

ПРАВИТЕЛИ МИРА

ВОЙНА 1812 ГОДА

ПЕРВАЯ МИРОВАЯ

СЛАВЯНСТВО

ЭТНОЦИКЛОПЕДИЯ

АПСУАРА

РУССКОЕ ПОЛЕ

Моэм Уильям Сомерсет

Митрохин Л.

Бремя религиозных страстей

2

Так окончился первый этан духовной биографии С. Моэма и начался второй, окончательно подорвавший его религиозность. Юноша избирает профессию врача и начинает упорно заниматься медициной, открывшей ему новый мир точной науки и трагических человеческих судеб. «В больнице я видел, как люди умирают, и мои растревоженные чувства подтверждали то, чему учили меня книги».

Талант художника не зависит от профессии Но все же опыт врача формирует особое видение жизни и отношение к людям. Для него пациент — не представитель какого-то социального слоя или профессии. Извест-

[11]

ность, респектабельность, положение в обществе — все это отлетает, когда человек оказывается на больничной койке. Здесь он — прежде всего страдающее, импульсивное существо с затаенным испугом в глазах; его судьба зависит не от светских связей, изящества манер, благородства происхождения, а от вульгарных физиологических процессов, фиксируемым диагнозом, рецептами, анализами. Здесь жизнь и смерть, здоровье и у вечность. стойкость и бессилие — не абстракции, но конкретные силы, противоборство которых решает судьбу измученного тела. А врачу некогда предаваться размышлениям об их метафизической сущности, потому что только он один определяет результат борьбы взаимоисключающих стихий.

Врачебная практика может формировать различные характеры. Одни становятся циниками, бездушными автоматами. Другие, напротив,— людьми особой душевной впечатлительности, сострадания, чуткими к раздумьям над «вечными» вопросами человеческого существования. В самом деле, почему нелепая случайность губит юный талант, отчего цветущий человек на всю жизнь становится калекой, как возможна гибель новорожденного... Где вообще корень страданий и зла в нашем лучшем из миров?

Моэм рано ощутил себя человеком гуманитарного склада, и подобные вопросы не давали ему покоя. Разумеется, он не собирался быть ни философом, ни дипломированным моралистом. «Писать для меня с самого начала было так же естественно, как для утки плавать. Я до сих пор удивляюсь, что я — писатель: к этому не было никаких причин, кроме непреодолимой склонности...» Но С. Моэм ясно понимал, что его знания слишком скудны, чтобы стать подлинным художником. Начинается бурный, неистовый процесс самообразования.

[12]

 «Я продирался через сотни страниц»,— вспоминает он. Его блистательная автобиографическая книга «Подводя итоги» убеждает: он не лукавит. Сейчас найдется не так уж много философов, которые читали «Явление и реальность» Ф. Брэдли или «Многообразие религиозного опыта» У. Джемса, всерьез штудировали бы работы Б. Спинозы, А. Уайтхеда, Б. Рассела. А лапидарные, отточенные суждения о них Моэма свидетельствуют, что он не просто читал их, но изучал с пристрастием, стремясь отыскать решение тревожащих его проблем.

Среди них одна из первых — объяснение зла, которое С. Моэм пытался найти у выдающихся философов и богословов. Здесь нередко возникали забавные ситуации. С одной стороны — врач, многократно видевший смерть и зло в их реальной неприглядно-отталкивающей форме, с другой — академический мыслитель, окутанный облаком бестелесных абстракций. Тогда ученик восставал против авторитетов. «Любопытно,— пишет Моэм,— что философы, рассуждая о зле, так часто берут в качестве примера зубную боль... Так и кажется, будто никаких других страданий они в своей обеспеченной кабинетной жизни не испытали, и даже напрашивается вывод, что с дальнейшим развитием американской онтодологии всю проблему зла можно считать решенной».

Объяснение зла в земном мире составляет, однако, задачу классической теологической дисциплины — теодицеи, и ее решение, в конце концов, определяет прочность фундамента христианской концепции в целом. Суть проблемы Моэм излагает с профессиональной точностью. Богу, пишет он, естественно, приписывается свойство всемогущества. «Однако зло, которым полон мир, подсказывает нам вывод, что это существо не может быть всемогущим и всеблагим. Бога всемогу-

[13]

щего мы вправе упрекнуть за зло этого мира, а смешно было бы взирать на него с восхищением или поклоняться ему. Но ум и сердце восстают против концепции бога не всеблагого. В таком случае мы вынуждены предположить, что бог не всемогущ: такой бог не содержит в себе объяснения своего существования и существования созданной им вселенной».

Отметим, что высказанная еще в античные времена, эта дилемма постепенно стала едва ли не главным аргументом против христианской концепции бога. Наиболее явно она выступает в протестантской доктрине абсолютного предопределения, последовательно сформулированной Ж. Кальвином: еще до «сотворения мира» бог разделил «детей света» и «детей тьмы», и их земное поведение никак не может повлиять на это предначертание. Отсюда неизбежно вытекал вывод, который порой ужасал самого автора: даже новорожденный в случае смерти обречен на вечные адские страдания, если он не входит в число «избранных».

Сила этого довода, типичного для рационалистической критики религии, до сих пор не потеряла своего значения. К нему, в частности, нередко апеллировал Б. Рассел. «Обычный христианский аргумент, — писал он,— сводится к тому, что страдание ниспослано миру в качестве очищения за грехи и потому является делом благим. Аргумент этот, очевидно, является лишь рационализацией садизма; но в любом случае это весьма убогий аргумент. Мне хотелось бы пригласить какого-нибудь христианина проследовать вместе со мной в детское отделение больницы, чтобы он собственными глазами увидел те страдания, какие здесь выносятся, и после этого продолжал утверждать, будто дети эти настолько пали в нравственном отношении, что заслуживают столь тяжких страданий. Для того, чтобы докатиться до подобных заявлений, человек должен убить в себе всякое

[14]

чувство милосердия и сострадания» 1. Но Моэма не нужно было «приглашать», и он записал в своем дневнике: «Для того, чтобы отвергнуть существование бога, достаточно один раз увидеть, как ребенок умирает от менингита». Как бы то ни было, но неразрешимость данной проблемы покушается на сами устои христианской веры, и, как мы увидим позже, С. Моэм постоянно возвращается к ней. Можно сказать больше: констатация и разъяснение этого противоречия образуют один из его главных доводов в критике религии.

Для Моэма, однако, отношение к концепции бога — лишь один из аспектов общего взгляда на человека, на его характер и призвание, взгляда, который, как мы старались показать, складывался постепенно, отражая резкие, норой неожиданные повороты его жизненного пути: застенчивый юноша, который долго чувствовал себя чужаком в английском обществе, а поэтому острее и зорче видел его пороки; врач, непосредственно столкнувшийся с горем, нищетой и обнаруживший ложность проповеди облагораживающей роли страданий и оправданности зла «небесными» соображениями: начинающий писатель, избравший литературный труд главным делом жизни и не жалевший сил для понимания мира, в котором чувствовал себя одиноким.

В результате у Моэма рано проявилось стремление к внутренней свободе, «бунт против образа мыслей и обычаев той среды, в которой вырос», прежде всего против чопорности и снобизма, неискренности человеческих отношений, приносимых в жертву соображениям салонной респектабельности, против духовной пустоты кумиров «высшего света». Это проявилось уже в выборе темы для первого романа «Лиза из Ламбета» (1897), повествующего о жизни типичных пациентов больницы

_____

1. Наука и религия — 1959 — № 1 — С. 35

[15]

св. Фомы — неимущего, страдающего люда, хотя — и автор знал это наверняка — «заинтересовать публику жизнью низших классов было тогда еще невозможно. Романы и пьесы, посвященные им, встречали с брезгливым высокомерием». Роман все же имел определенный успех, а главное, убедил Сомерсета Моэма в том, что он может избрать путь профессионального писателя. И когда растущие гонорары, главным образом от постановок пьес, позволили обрести желанную независимость, он, по собственному выражению, «послал всех к черту» и стал высказываться так, как считал нужным. В обществе, стыдившемся естественных чувств, это было принято за новую маску, шокировавшую почтенных читателей и признанных законодателей эстетического вкуса.

В зарубежных работах и поныне нередко утверждается, что Моэм яростно ненавидел снобизм, но снобизм вульгарный, раздражающий его — сноба высшего порядка, что он обрушивался преимущественно на мораль буржуа, безуспешно пытавшихся выдать себя за подлинных аристократов, он традиционно обвиняется в неискренности, поскольку, осуждая меркантилизм и бездуховность, якобы прежде всего заботился о коммерческом успехе своих произведений. Упрекали Моэма и в политическом индифферентизме, в преувеличенном внимании к индивидам и пренебрежении острыми социальными проблемами, даже в нежелании разделить радужные грезы общественных реформаторов.

Моэм, однако, и не желал стать ни заштатным оратором, ни автором зазывательных прокламаций, ни модным пророком или навязчивым моралистом. Он трезво понимал место и возможности писателя в буржуазном обществе, не стесняясь в обнародовании своих соображений. Так, он наверняка знал: бедность не облагораживает, а развращает, толкает на преступление,

[16]

и лишь деньги могут обеспечить ему творческую свободу; писательство — это труд, труд тяжелый и радостный, претензии коллег на особую избранность — не что иное, как разновидность снобизма, уступка условностям «света». Художник, заявлял он, «кретин, если не умеет подойти к каждому человеку как к равному», а «умение правильно охарактеризовать картину ничуть не выше умения разобраться в том, отчего заглох мотор». Нелепо считать, что искусство доступно лишь избранным. «Подлинно великим и значительным искусством могут наслаждаться все. Искусство касты — это просто игрушка».

Столь же определенно он говорит и об отборе своих героев и о собственной писательской программе. «У меня нет склонности к проповедничеству и пророчествованию. Я питаю всепоглощающий интерес к человеческой натуре, и мне всегда казалось, что лучше всего я могу делиться своими наблюдениями, рассказывая истории». А тогда (напомним о его опыте врача) все люди равны и интересны. «Я не вижу особой разницы между людьми. Все они смесь из великого и мелкого, из добродетелей и пороков, из благородства и низости».

Моэм, конечно, не был певцом духовного аристократизма. Он исходил из того, что людей нужно описывать такими, какими они действительно являются — без сентиментального умиления и нарочитого обличительства. «Меня часто называют циником. Меня обвиняют, что в своих книгах я делаю людей хуже, чем они есть. По-моему, я в этом неповинен. Я просто выявляю некоторые их черты, на которые многие писатели закрывают глаза». Он прощал слабости и даже пороки, если понимал стечение обстоятельств, их вызвавших, но ненавидел тех, кто культивирует мнимые ценности, исходя из корысти или пустого тщеславия.

Здесь важно привести одно замечание Моэма: «У

[17]

меня нет врожденной веры в людей. Я склонен ожидать от них скорее дурного, чем хорошего. Это цена, которую приходится платить за чувство юмора». Действительно, свои симпатии и антипатии писатель редко формулирует прямо, обычно они выражаются в саркастически- иронической стилистике. Эта манера часто создает видимость простоты содержания, нарочитой «развлекательности» произведений Моэма. отличающихся, как правило, отточенным, умело построенным сюжетом 1.

Дело в том, что применительно к Моэму выражения «чувство юмора», «ирония» имеют смысл, весьма отличающийся от их обыденно-житейского понимания. Это уже особые категории эстетики, а именно: высказывания, требующие расшифровки, встречной работы мысли читателя, его способности проникнуть в скрытое значение, которое в них содержится 2. В иронии обычно за утвердительной формой скрывается отрицание, за похвалой — насмешка, за одобрением — порицание. Вместе с тем это способ выявления превосходства содержания перед формой его выражения, способ избавления от чрезмерного лиризма и напускной сентиментальности, метод донесения до читателя обобщенной, реалистической оценки, выходящей за рамки данной конкретной ситуации.

Уклоняясь обычно от нравоучительных подсказок, Моэм предоставляет самому читателю расценивать его плотно сбитые рассказы либо как просто забавные истории. либо же как итог глубоких раздумий над ключевыми

_____

1. Типична такая, например. характеристика С. Моэма в столь авторитетном словаре, как Вебстер «Он был законченным профессиональным художником, которые, не отличаясь оригинальным видением или совершенным специфическим стилем, скромно предлагают свою работу в качестве скорее развлечения, чем продуктивного искусства»

2. Напомним, что В. И. Ленин с одобрением выписал мысль Л. Фейербаха « Остроумная манера писать состоит между прочим в том, что она предполагает также и ум читателя » (Полн. собр. соч.. т 38. с 71)

[18]

проблемами человеческого существования, это уже дело читателя — смеяться над неожиданными злоключениями героев или всерьез задуматься о природе подлинных человеческих ценностей. Без понимания этой особенности стиля Моэма-писателя невозможно увидеть тонкость и проницательную умудренность его суждений о религии.

[19]

Цитируется по изд.: Моэм С.У. Каталина. М., 1988, с. 11-19.

Вернуться на главную страницу Моэма

ХРОНОС: ВСЕМИРНАЯ ИСТОРИЯ В ИНТЕРНЕТЕ

ХРОНОС существует с 20 января 2000 года,

Редактор Вячеслав Румянцев

При цитировании давайте ссылку на ХРОНОС