Моэм Уильям Сомерсет

1874-1965

БИОГРАФИЧЕСКИЙ УКАЗАТЕЛЬ

XPOHOC

ВВЕДЕНИЕ В ПРОЕКТ

ФОРУМ ХРОНОСА

НОВОСТИ ХРОНОСА

БИБЛИОТЕКА ХРОНОСА

ИСТОРИЧЕСКИЕ ИСТОЧНИКИ

БИОГРАФИЧЕСКИЙ УКАЗАТЕЛЬ

ПРЕДМЕТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ

ГЕНЕАЛОГИЧЕСКИЕ ТАБЛИЦЫ

СТРАНЫ И ГОСУДАРСТВА

ЭТНОНИМЫ

РЕЛИГИИ МИРА

СТАТЬИ НА ИСТОРИЧЕСКИЕ ТЕМЫ

МЕТОДИКА ПРЕПОДАВАНИЯ

КАРТА САЙТА

АВТОРЫ ХРОНОСА

Родственные проекты:

РУМЯНЦЕВСКИЙ МУЗЕЙ

ДОКУМЕНТЫ XX ВЕКА

ИСТОРИЧЕСКАЯ ГЕОГРАФИЯ

ПРАВИТЕЛИ МИРА

ВОЙНА 1812 ГОДА

ПЕРВАЯ МИРОВАЯ

СЛАВЯНСТВО

ЭТНОЦИКЛОПЕДИЯ

АПСУАРА

РУССКОЕ ПОЛЕ

Моэм Уильям Сомерсет

Митрохин Л.

Бремя религиозных страстей

1

Сомерсет Моэм довольно рано, а главное, ценой напряженнейших раздумий сформулировал свое эстетическое кредо, которому оставался неизменно верен, несмотря на все модернистские и немодернистские поветрия. Что же касается представления о «разных» Моэмах и о плохо согласуемых междую собой тенденциях в его произведениях, то оно объясняется не столько

[07]

неглубоким их прочтением, сколько неумением связать творчество писателя с тем кардинальным сдвигом в самой атмосфере духовной жизни, который совершился в наше столетие. Среди писателей Моэм уловил его одним из первых.

Усложнялась структура западного общества, а следовательно, возрастала роль идеологии, обеспечивающей единообразное поведение людей, играющих сходные социальные роли. Общество создает мощную индустрию идеологического манипулирования, «фабрики грез», стереотипы «стопроцентного» гражданина, иерархии престижа и т. д. Втянутый в эту разветвленную систему, человек теряет индивидуальность, становится ее анонимной функцией, кристаллизацией модных программ средств массовой информации. Такого человека Г. Mapкузе назовет «одномерным», Д. Рисмен — «человеком-локатором», Р. Миллс — «жизнерадостным роботом». Здесь знание подменяется развлечением, мудрость — светскими манерами, серьезные дискуссии — салонными сплетнями, искренность — умелым жеманством. Все эти процессы привели к уродливой тенденции — расслоению культуры на «высокую» и «массовую», утрате и опошлению вековых мировоззренческих проблем

Заслуга Моэма состояла не только в том, что он едко и бескопромиссно высмеивал пороки поствикторианского общества: пустоту и тщеславие, стремление к «высшему свету» и элементарное невежество. Он утверждал высокую миссию литературы — видеть жизнь и человека такими, каковы они есть, ценить неподдельные человеческие чувства, выражающие его личность, неуязвимую для светских условностей и мишуры. Прямо или косвенно он постоянно возвращался к «проклятым проблемам» — о смысле жизни, о сути человека, о цене независимости и индивидуальной свободы, о причине зла и страданий людей. Причем, как мы увидим

[08]

позже, в этих раздумьях заметное место занимали проблемы религии, представление о боге и аргументы в пользу его существования, причины и последствия воздействия веры и т. д. В этом отношении С. Моэм проделал сложный путь: от наивной веры к ее решительному отрицанию, путь, который так или иначе запечатлен в его произведениях, начиная от романа «Лиза из Ламбета» и до «Каталины», публикуемой в данном сборнике.

Его острокритическое восприятие английского общества зарождается уже в детстве. С. Моэм родился в Париже, где его няньки были француженки, и английского языка он почти не знал. Когда ему было 8 лет, умерла его мать, спустя два года — отец, и он переехал к своему онекуну-дяде, викарию англиканской церкви. Затем он провел «три безрадостных года в английской школе», где остро ощущал свое одиночество. Причиной было плохое знание английского, слабое здоровье, а главное — заиканье. «Едва я поступил в школу,— вспоминает он,— как насмешки товарищей и жгучее чувство стыда открыли глаза на то, какое страшное несчастье, что я заикаюсь». Эта отчужденность обостряла его восприимчивость, заставляла полагаться лишь на собственные силы, рождала страстное стремление к самоутверждению и реваншу у столь немилостивой природы. Естественно, он рано столкнулся с религией. «Мой дядя любил говорить, что он — единственный человек в природе, который трудится семь дней в неделю. На самом деле, он был невероятно ленив и всю работу но приходу перепоручал своему помощнику и церковным старостам. Но я был впечатлителен и скоро стал очень религиозным. Я без тени сомнения принимал все, чему меня учили сперва в доме дяди, а потом в школе».

Это была, разумеется, неглубокая, внешняя рели-

[09]

гиозность, и она вскоре стала подвергаться непосильным испытаниям. В романе «Время страстей человеческих» (1915) описывается, как герой теряет веру, в которой был воспитан. Глава эта сделана плохо, признавал впоследствии С. Моэм. «Дело в том, что в ней описаны мои собственные переживания, а я. разумеется, пришел к своему выводу на основании очень и очень шатких суждений. То были рассуждения невежественного юнца. Шли они не столько от разума, сколько от сердца».

Наблюдательного юношу прежде всего поразило, что глашатаи божественной праведности, за нарушение которой грозили вечными муками ада, сами относятся к ней крайне небрежно. «Со временем я понял, что мой дядя — эгоист и заботится только о себе. К нему наезжали священники из других приходов. Одного из них суд графства приговорил к штрафу за то, что он морил голодом своих коров, другого уволили за пьянство. Меня учили, что все мы ходим под богом и что первый долг человека — заботиться о спасении души. Я видел, что ни один из этих священников не делает того, к чему призывает в своих проповедях». Что ж. вывод, несомненно, достаточно тривиальный, но юношеские наблюдения глубоко запали в память будущего писателя, и в ряде своих произведений он создает образ благочестивого ханжи и циника, например в рассказе «Педантичность дона Себастьяна».

Пребывание в Германии дало Моэму повод для более критических раздумий. Он вспоминает: «...Меня, при юношеской моей нетерпимости, так поразило расхождение между словом и делом у знакомых мне священников, что я уже был склонен к сомнению: иначе едва ли пустячная мысль, которая пришла мне тогда в голову, могла бы иметь столь важные для меня последствия. А пришло мне в голову, что я вполне мог родиться на юге Германии и тогда, безусловно, был бы воспитан в католи-

[10]

ческой вере. Мне показалось очень обидным, что в этом случае я без всякой своей вины был бы осужден на вечные муки. В простоте своей я возмутился такой несправедливостью».

Саму но себе эту мысль можно, конечно, назвать «пустячной». Но несомненно и другое: она свидетельствует о серьезном шаге вперед в антирелигиозном скептицизме. Одно дело констатировать нерадивость отдельных священников и другое — поставить вопрос о критерии воздаяния и природе «божественной любви», иными словами, осваивать уже теоретический подход. Но в ту пору юноша был недостаточно подготовлен, чтобы сделать серьезные выводы, касающиеся религии в целом. «...Значит, решил я. совершенно все равно, во что бы ни верить: не может бог покарать человека только за то, что он испанец или готтентот». В итоге: «Все жуткое сооружение, основанное не на любви к богу, а на страхе перед адом, рассыпалось как карточный домик... Я больше не верил в бога, но в глубине души еще верил в черта».

[11]

Цитируется по изд.: Моэм С.У. Каталина. М., 1988, с. 7-11.

Вернуться на главную страницу Моэма

ХРОНОС: ВСЕМИРНАЯ ИСТОРИЯ В ИНТЕРНЕТЕ

ХРОНОС существует с 20 января 2000 года,

Редактор Вячеслав Румянцев

При цитировании давайте ссылку на ХРОНОС