Лесков Николай Семенович

1831- 1895

БИОГРАФИЧЕСКИЙ УКАЗАТЕЛЬ

XPOHOC

ВВЕДЕНИЕ В ПРОЕКТ

ФОРУМ ХРОНОСА

НОВОСТИ ХРОНОСА

БИБЛИОТЕКА ХРОНОСА

ИСТОРИЧЕСКИЕ ИСТОЧНИКИ

БИОГРАФИЧЕСКИЙ УКАЗАТЕЛЬ

ПРЕДМЕТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ

ГЕНЕАЛОГИЧЕСКИЕ ТАБЛИЦЫ

СТРАНЫ И ГОСУДАРСТВА

ЭТНОНИМЫ

РЕЛИГИИ МИРА

СТАТЬИ НА ИСТОРИЧЕСКИЕ ТЕМЫ

МЕТОДИКА ПРЕПОДАВАНИЯ

КАРТА САЙТА

АВТОРЫ ХРОНОСА

Родственные проекты:

РУМЯНЦЕВСКИЙ МУЗЕЙ

ДОКУМЕНТЫ XX ВЕКА

ИСТОРИЧЕСКАЯ ГЕОГРАФИЯ

ПРАВИТЕЛИ МИРА

ВОЙНА 1812 ГОДА

ПЕРВАЯ МИРОВАЯ

СЛАВЯНСТВО

ЭТНОЦИКЛОПЕДИЯ

АПСУАРА

РУССКОЕ ПОЛЕ

Николай Семенович Лесков

В.А. Серов. Писатель Николай Лесков.

Столярова И.В.

Н. С. Лесков о литературе и искусстве

После того как был широко отмечен и в нашей стране, и за рубежом 150-летний юбилей Н. С. Лескова, содержание многообразной литературной деятельности писателя и ее историческое значение начинают вырисовываться по-новому. Его сочинения, которые повсеместно выходят теперь большими тиражами, успешно завоевывают того массового читателя, которому и адресовал их в первую очередь сам Лесков. В вузовских лекционных курсах и новых трудах по истории русской литературы Н. С. Лескову отводится подобающее ему место в одном ряду с такими большими русскими писателями, как И. С. Тургенев и И. А. Гончаров, Л. Н. Толстой и Ф. М. Достоевский.

Однако, несмотря на значительно возросший читательский и научный интерес к Лескову, его обширное литературное наследие остается еще в значительной степени неосвоенным и несобранным. Многие произведения писателя, опубликованные в газетах и журналах прошлого века, не вошли впоследствии в собрания его сочинений. Менее всего современный читатель знаком с публицистикой, литературно-критическими статьями, рецензиями и заметками Н. С. Лескова, которые лишь в очень малой своей части представлены в одиннадцатитомном издании его сочинений (1956—1958), а ранее вообще никогда не перепечатывались.

Между тем сам Лесков всегда придавал большое значение этим своим работам.

И в самые первые годы писательства, и в последующий период вынужденного «отвержения от литературы», когда после напечатания тенденциозного романа о «нигилистах» «Некуда» (1864) двери передовых демократических изданий надолго закрылись перед Лесковым, с присущей ему энергией и напористостью он ищет новые и новые возможности систематически выступать в периодике с литературными и театральными статьями и рецензиями. В письме к издателю «Русской беседы» С. А. Юрьеву (от 6 апреля 1871 г.), с которым он надеется наладить тесный рабочий контакт, Лесков пишет: «Что же нет у Вас писем о петербургском театре и о петербургской жизни?.. Я жду этих вещей с нетерпением и отзовусь на них». 1

Чуть позже, 17 мая 1871 г., в письме к П. К. Щебальскому, которого одно время прочили в редакторы критического отдела «Русского вестника», Лесков заявляет: «Я могу писать рецензии, много их писал и чувствую любовь к этому занятию» (X, 322).

В свойственном Лескову влечении к газетной и журнальной работе «на потребу дня сего», в его нетерпеливом желании отозваться на явления современной ему литературы и искусства сказывались не только яркие осо-

____

1. Лесков Н. С. Собр. соч. в 11-ти т. М.., 1956—1958, т. 10, с. 301. В дальнейшем ссылки на это издание даются в тексте с указанием тома и страницы.

[04]

бенности его бурного писательского темперамента, «энергического», «нетерпячего» характера, «подвижной» и страстной души, но также и могучее влияние той особой эпохи русской жизни — эпохи демократического подъема «шестидесятых годов», которая во многом сформировала его личность.

Сын своего времени, Лесков вступает на поприще газетной и журнальной деятельности с верой в возможность' благотворных перемен в русском общественном быту и с готовностью активно и настойчиво содействовать их осуществлению. Именно писательская деятельность представляется ему высшей и наиболее действенной формой гражданского служения в стране, только что вышедшей из «глухой поры» унизительного рабского «немотства», В первых же своих статьях начинающий публицист энергично отстаивает мысль о высоком общественном назначении литературы, призванной, по его убеждению, повышать уровень самосознания массы, помогать ей преодолевать инертность своего существования, освобождаться от рутинных привычек, обретать необходимую здравость и «ясность понятий» (XI, 301).

Велика и ответственна, по убеждению Лескова, и роль литературной критики, которая должна рачительно растить и беречь художественные дарования, активно способствовать духовному и творческому самоопределению писателей.

Называя себя «вполне самоучкой» (X, 355), Лесков до конца своих дней не переставал сожалеть о том, что ему не довелось пройти школу литературного воспитания под благотворным влиянием «руководящей критики» В. Г. Белинского (XI, 300). Имя этого великого критика неизменно произносится писателем и в его дружеской переписке, и в статьях, и в художественных произведениях с особым пиететом. В представлении Лескова деятельность Белинского, оказавшая огромное гуманизирующее влияние на все сферы русской жизни,— громадное явление русской культуры, не имеющее себе равных по значению. Процитировав в одной из своих поздних статей слова французского литератора Каро о том, что лет двадцать тому назад критики «были оракулами здравого смысла, разума и науки; они устанавливали общественное мнение по отношению к новым произведениям», Лесков пишет: «У нас это, пожалуй, кончилось с Белинским... Добролюбов и Писарев были очень читаемы, но «оракулами здравого смысла и разума» они, разумеется, не были. 2 В последнем замечании, конечно, дают себя знать значительные идейные расхождения Лескова с революционерами-демократами «шестидесятых годов». Собственные писательские отношения с современной ему передовой критикой у Лескова были навсегда драматически осложнены тем общественным резонансом, который вызвал первый его роман «Некуда».

В этом произведении писатель предпринял попытку по-своему, с политически ограниченной позиции мирного «постепеновства», осмыслить чрезвычайно сложную общественно-политическую ситуацию, возникшую в стране по окончании Крымской войны. На первом плане романа — люди, воплощающие решительный протест против вековой неподвижности и «тесноты» русской жизни, одушевленные идеей коренного преобразования ее в духе революционных и социалистических идей. По мысли писателя, их разлад с существующим порядком, чреватый многими личными драмами, закономерен и органичен. В отличие от авторов антинигилистических романов Лесков далек был от намерения изобразить освободительное движение как наносное и беспочвенное, не имеющее корней в русской жизни. Он во многом сочувствует благородным порывам лучших из его участников, тех, кого он называет «чистыми нигилистами»: Лизы Бахиревой, Райнера, Помады, мечтающих о новом справедливом и гуманном строе жизненных отношений.

Однако в представлении писателя этим его героям не на кого еще опереться в их социальных поисках. Как явствует уже из названия романа,

_____

2. Лесков Н. С. Литературное бешенство.— Исторический вестник, 1883, т. XII, с. 155—156.

[05]

столь категорически выражающего итоговую авторскую мысль, Лесков не верит в возможность плодотворной реализации освободительных идей в жизни русского общества, которое только-только вышло еще из состояния крепостнической подавленности и, на его взгляд, не накопило еще нравственных и духовных сил, необходимых для последовательного и бесповоротного разрыва с прошлым и действительного обновления. В раскаленной идеологической атмосфере 1860-х годов роман неизбежно воспринимался как произведение реакционное. Скептический взгляд Лескова на судьбы освободительного движения в России, гротескно-памфлетное изображение в его романе либеральных кружков, прозрачная прототипичность ряда персонажей, в которых легко угадывались известные лица,— все это по логике общественной борьбы вызвало в критике чрезвычайно бурную реакцию. На автора романа обрушился шквал самых резких и уничтожительных отзывов. «Некуда» было безоговорочно поставлено в один ряд с антинигилистическими произведениями В. И. Клюшникова, В. В. Крестовского, А. Ф. Писемского. Литературный псевдоним Лескова — М. Стебницкий — стал символом воинствующего ретроградства. Едва вступившему в литературу писателю пришлось услышать гневный и безапелляционный приговор Д. И. Писарева, обрекавший его на положение литературного изгоя.

Этот острый конфликт Лескова с передовым лагерем имел большие и горькие последствия для всей его литературной судьбы. У писателя, не склонного отступать от своих взглядов, обладавшего к тому же, по его собственному признанию, повышенной «нервной впечатлительностью», горячностью нрава, надолго осталось в душе чувство болезненной уязвленности, а вместе с ней и ожесточенной раздражительности против тех, кто столь сурово осудил его роман. Под влиянием всего пережитого «нигилизм» становится для автора «Некуда» каким-то преследующим его наваждением: о чем бы он ни писал, он вновь и вновь оказывается во власти прежней обиды и не только продолжает спор с приверженцами революционных идей, но и не может удержаться от желания порой по случайным поводам так или иначе сорвать досаду на своих недавних «обидчиках».

С этими особыми личностными обстоятельствами затянувшегося конфликта Лескова с революционными демократами связаны и некоторые особенности терминологического употребления в его литературно-критических статьях самого слова «нигилист», которое может озадачить современного читателя. Под пером Лескова это понятие нередко теряет „определенность своего социально-политического и нравственно-психологического содержания, характерную для русской литературы 1860-х годов, и трактуется очень расширительно и многообразно. В одних случаях (например, в статье о романе Чернышевского «Что делать») Лесков вновь, как он пытался сделать это и в «Некуда», стремится отделить «настоящих» нигилистов от их случайных попутчиков и вульгарных эпигонов. Но, интерпретируя духовный облик таких героев, Лесков лишает их устремления той революционной направленности, которую они имели в романе Чернышевского. В других своих выступлениях Лесков вообще отказывается от приложения к литературным явлениям четкого идеологического критерия и относит к «нигилистам» очень отличных друг от друга по своим позициям критиков, далеких от политического радикализма, объединяя их только на том основании, что все они с предубежденностью относятся к его новым произведениям и пытаются обнаружить' в них ретроградные тенденции. Это обстоятельство следует учитывать при чтении анонимной рецензии Лескова на его пьесу «Расточитель», пристрастно истолкованную современниками. Зачастую же слово «нигилисты» в контексте литературно-критических статей Лескова имеет еще более общее значение: писатель называет так всякого рода критиков-«обидчиков», допускающих крайние суждения и оценки.

Именно на почве неприятия революционных идей стал возможным временный союз писателя с М. Н. Катковым, возглавившим в середине 1860-х годов «поход» против «нигилизма». Подъем революционно-народнического движения, а затем и события нечаевского процесса усиливают антирево-

[06]

люционную настроенность писателя. В «Русском вестнике» он печатает роман «На ножах» (1871), крайне тенденциозное произведение, в котором» по выражению Ф. М. Достоевского, «нигилисты искажены до бездельничества». 3

Полемическая запальчивость ощутима так или иначе и в целом ряде других вещей Лескова, написанных им в конце 1860 — начале 1870-х годов: в сатирической хронике «Смех и горе», повести «Загадочный человек», исторической хронике «Соборяне», где рядом с величественным образом опального протопопа Савелия Туберозова, воплощающего лучшие стороны национального характера, возникают безмерно окарикатуренные и жалкие фигуры заезжих «нигилистов».

Однако, сколь ни был захвачен Лесков спором со своими радикально настроенными современниками, его сближение с враждебным им охранительным, консервативным лагерем не могло быть долговременным и прочным. Писателю, в мировоззрении которого были очень сильны и глубоки демократические влечения, не мог не претить в журнале М. Н. Каткова пронизывающий его дух аристократической кастовости, «направленской» идеализации дворянства, не могла не отталкивать Лескова и англоманская ориентация сгруппировавшихся там «литераторов белой кости», как называл он их в одной из своих относительно ранних статей. Нарастающий критицизм писателя постепенно теряет свою напряженную сосредоточенность на «нигилизме» и оказывается обращенным против очень широкого ряда явлений русской пореформенной действительности, в которой зоркий глаз Лескова подмечает многообразные пережитки «духовного крепостничества», рост буржуазного меркантилизма, снижение идеалов, ослабление и распад семейно-родовых и общественных связей. Так подспудно подготавливается глубокий мировоззренческий кризис, который переживает Лесков в середине 1870-х годов, придя к решительной переоценке своих прежних убеждений и верований. Выражением этого кризиса станет полный и окончательный разрыв Лескова с М. Н. Катковым, уход из его журнала «по несогласию во взглядах». Позже Лесков не без гордости будет сообщать в письмах своим корреспондентам дошедшие до него слова, сказанные его бывшим редактором: «Этот человек не наш» и назовет Каткова «убийцей русской литературы» и самым большим «презрителем» ее.

Под конец жизни, осмысляя под влиянием серьезной и доброжелательно написанной статьи М. А. Протопопова свой жизненный и творческий путь, Лесков охарактеризует его словами «трудный рост» (XI. 508).

Однако в зрелую пору своего творчества Лесков по сути дела остается без литературного пристанища. С одной стороны, в этом повинна репутация реакционного писателя, которая еще долгие годы продолжает тяготеть над ним и мешает ему устанавливать свободные литературные контакты. С другой стороны, желание сохранить известную независимость от узко «направленских» веяний также затрудняет возможность сближения Лескова с журналами, придерживающимися определенной политической  ориентации: народничества или неославянофильства. Наконец, положение дела осложняли еще и чисто материальные, житейские обстоятельства, необходимость в постоянном заработке. Этим объясняется то, что многочисленные свои статьи и даже художественные произведения Лесков печатает, как правило, в сравнительно второстепенных, а порой и случайных журнальных газетных изданиях преимущественно общелиберального, порой консервативного, характера или в изданиях, не имеющих четкой идеологической направленности.

Поэтому список газет и журналов, в которых помещал Лесков свои литературно-критические и публицистические статьи, поражает своей пест-

_____

3. Достоевский Ф. Письма. М., 1930, т. 2, с. 320.

[07]

ротой. Они выходили у него в «Северной пчеле» (1861—1863), «Биржевых ведомостях» (1869—1871), «Современной летописи» (1871); «Русском мире» (1871—1873), «Новостях и Биржевой газете» (1878—1888), «Новом времени» (1879—1889), «Петербургской газете» (1879—1895) и др.

Разумеется, жанр газетной статьи предъявлял писателю особого рода требования, вынуждавшие его к известному самоограничению. Это обстоятельство наложило довольно существенный отпечаток на литературно-критические статьи Лескова. Опытный публицист, он всегда давал себе ясный отчет в возможностях той или иной литературной формы, к которой обращался. «Мы того убеждения,— писал Лесков в статье «Большие брани» («Биржевые ведомости», 1869, 8 июня), — что основательных, подробных и дельных критик писать в газете невозможно» (X, 55). «Вполне ценя и высоко ставя значение критики», он считает, что «настоящее место ее в журналах, а не в газетах... Обозреть книгу журнала или какого-нибудь отдельного сочинения в газетном фельетоне, заключающемся приблизительно в трехстах коротеньких строчках, и обозреть так, чтобы тут все дело было выслежено и доказано,— это задача не только трудная, но, и по нашему мнению, даже и недостижимая» (X, 56).

Казалось бы, в итоге такого размышления писатель мог прийти к категорическому решению вообще не выступать в газетах с какими бы то ни было литературными статьями но, к счастью, этого не происходит, и Лесков с присущей ему предприимчивостью находит способы высказываться о литературе и искусстве не только в журнальных статьях, но и в газетных подвалах и даже в коротких заметках, умещающихся в одном или нескольких газетных столбцах.

Опубликованные в различных периодических изданиях (толстых и тонких журналах, еженедельниках, газетах) и все еще не собранные статьи Лескова о литературе и искусстве — яркое и значительное явление в творчестве писателя и в русском литературно-общественном движении его времени. Они отличаются актуальностью содержания, широтой привлекаемого писателем литературного материала, свободой и разнообразием жанровых форм. 4

Как правило, Лесков-критик обращается только к тем произведениям, которые затрагивают живые общественные вопросы, сообщая новый толчок к их уяснению, или заключают в себе глубокие нравственно-философские и социально-философские концепции. Поэтому наиболее обстоятельные, обширные его статьи посвящены таким социально значимым, крупным явлениям современной ему литературы, как роман Н. Г. Чернышевского «Что делать?», роман Л. Н. Толстого «Война и мир», романы И. С. Тургенева «Дым» и «Новь», повесть Л. Н. Толстого «Смерть Ивана Ильича», нравственно-философские трактаты и народные рассказы Л. Н. Толстого.

Не менее горячо и энергично откликается Лесков и на выступления современных ему критиков, к оценкам и суждениям которых он зачастую проявляет настороженно-недоверчивое и ревниво-раздражительное отношение.

Желанием непосредственно включиться в литературные споры, защитить своих «литературных собратьев»-писателей от критиков-«обидчиков», опровергнуть ложные «направленские» толкования проникнуты такие большие и важные статьи Лескова, как «Граф Л. Н. Толстой и Ф. М. Достоевский как ересиархи (Религия страха и религия любви)», «Чудеса и знамения. Наблюдения, опыты, заметки», «О рожне. Увет сынам противления» и др.

Интерес к литературной современности всегда соединяется у Лескова с влечением и любовным пристрастием к произведениям древней письменности, продолжающим сохранять, по его убеждению, живое значение в русской культуре. Со всей присущей ему пылкостью чувств, Лесков не устает дивиться их красоте сам и стремится привлечь к ним всеобщее внимание как к величайшим национальным ценностям. Известно, что писатель был одним

____

4. См. об этом: Пульхритудова Е. М. Н. С. Лесков — литературный критик.— Изв. АН СССР. Сер. литературы и языка, 1981, т. 40, № 2, с. 109—118.

[08]

из азартных собирателей старинных рукописей, гордился своими приобретениями в этой области, ревностно следил за изучением древнерусской литературы и живописи, с восхищением зачитывался трудами ученых — Буслаева, Ключевского и Костомарова.

Лесков настолько свободно знает многие древнерусские тексты, что формы использования их в его литературно-критической деятельности необыкновенно разнообразны. Важно заметить, что обширные выдержки из памятников древней русской письменности легко и органично компонуются у Лескова с современным материалом. Так, интереснейший текст XVII в. «Прописи попа Тихона» сначала используется писателем в полемической газетной заметке «О книжной премудрости» («Новое время», 1889, 11 октября), написанной по поводу «грубых взглядов» газеты кн. Мещерского «Гражданин» на образование. Позднее эти «Прописи», достойные, на взгляд Лескова, специального изучения, подробно и всесторонне рассматриваются им в очерке «Прописи попа Тихона (Литературный памятник XVI века)» («Русская мысль», 1890, № 2).

Напечатанная в «Историческом вестнике» (1881, т. 6, № 12) рецензия Лескова на указатель А. В. Арсеньева «Словарь писателей древнего периода русской литературы XI—XVII вв. (1062—1700 гг.)» имеет такой широкий публицистический зачин, который также выводит ее за пределы обычных сочинений этого жанра. Именно в этой рецензии Лесков дает одно из наиболее ярких определений, выражающих его взгляд на значение литературы для развития общества. «Литература — это как бы дыхание, носящееся поверх хаоса, который она отражает, но сама не пачкается в его тине. Эпохи, когда не было писателей, окутаны туманным баснословием и потому не представляют для трезвого и пытливого ума ни интереса, ни поучения; но чуть появляется писатель,— дело сразу изменяется: время, отмеченное его деятельностью, уже может быть изучаемо, проверяемо, критикуемо, и — что всего важнее — оно само становится поучительным, ибо оно уже богато, по крайней мере, ошибками отцов и поздним их умом».

+ + +

В литературно-критических статьях Н. С. Лескова 1860-х годов отразилась сложность и противоречивость общественной позиции, которую он занимал в это переломное историческое время.

Выйдя из глубин русской провинции, хорошо представляя себе, сколь велики ее рутинные силы, зная меру отсталости народных масс, Лесков не разделял веры революционных идеологов в возможность близкого и плодотворного радикального переустройства русской жизни.

Более того, в своих публицистических статьях писатель резко выступал против поборников идей революционного действия, которых он обычно называл «нетерпеливцами».

Революционному пути Лесков противопоставляет путь медленного просветительского прогресса, который в конце концов, по его убеждению, должен привести русское общество и русский народ к высвобождению из-под ига «духовного крепостничества», к гражданской зрелости и самоуправлению. В своих статьях в защиту народных школ Лесков без конца повторяет полюбившееся ему выражение немецкого поэта-демократа Г. Гейне: «Народ грязен, его нужно вымыть. Постройте ему побольше бань!».

В силу такого идеологического «разномыслия» в литературно-критических статьях и общественных заметках Лескова, воинственно защищающего свои либерально-просветительские принципы, можно обнаружить немало резких, раздражительных критических реплик в адрес тех писателей-разночинцев, которые группировались вокруг «Современника» и выступали преимуществен-

[09]

но в активно поддерживаемом этим журналом «отрицательном» направлении. Это реплики в адрес Н. Успенского, Ф. Решетникова, В. Слепцова.

Однако, при всей полемической задиристости многих своих суждений относительно творчества разночинцев-шестидесятников, Лесков проявляет способность по достоинству оценить многие выдающиеся произведения демократической литературы его времени — стихи и поэмы Некрасова, «редким чутьем чуявшего русскую жизнь» (X, 214), сатирические хроники Салтыкова-Щедрина, очерки Гл. Успенского, о котором он .одобрительно отзовется в рассказе «Интересные мужчины» (1885).

Особый интерес представляет ранняя сочувственная рецензия Лескова на роман Чернышевского «Что делать?» («Северная пчела», 1862, 31 мая). Конечно, убежденному «постепеновцу» Лескову остался совершенно чужд революционный пафос этого программного произведения Чернышевского.

Но в отличие от многих критиков консервативного лагеря, с негодованием обрушившихся на этот роман, Лесков безоговорочно признает несомненную значительность этого произведения: «Роман г. Чернышевского — явление очень смелое, очень крупное и, в известном отношении, очень полезное» (X, 14),— утверждает он в своей рецензии.

Лескову, который в своих романах будет уделять большое внимание семейному и общественному быту, импонирует поглощенность героев Чернышевского сознательным строительством новых, подлинно «человечественных», разумных отношений. Называя себя «разумными эгоистами», эти герои умеют органически соединять свой личный интерес с интересами других людей, они активно ищут возможности «дать благосостояние возможно большему числу людей» (X, 21).

Благородство и гуманность этих воодушевляющих «новых людей» устремлений побуждает Лескова назвать их в своей рецензии «хорошими людьми», уважительно сказать о том, что «они несут собою образчик внутренней независимости и настоящей гармонии взаимных отношений» (X, 22).

Итак, Лескова привлекают характеры героев Чернышевского, очевидно отвечающие его собственным представлениям о том, как с развитием просвещения и образования изменятся в будущем люди и их отношения друг к другу. Мысль о необходимости подобных благодетельных перемен всегда владела писателем. Всего несколькими годами позже рассматриваемой рецензии в статье «Наша провинциальная жизнь» («Биржевые ведомости», 1869, 30 декабря) он с твердостью заявляет, что бытующие семейные и общественные отношения «нестройны», что рано или поздно они должны измениться и принять во многом иной характер. «Будущие поколения мужчин,— пишет он,— конечно, будут счастливее нас. Женщины их времени будут пообразованнее наших, и семейная жизнь их будет понатуральнее, проще, разумнее. Они скорее поразумеются между собою и будут страдать только от действительных бед и несчастий». С точки зрения Лескова, первое и главное условие общественного прогресса состоит именно в том, чтобы изменились люди, освободившись от тяготеющих над ними канонов старой грубо эгоистической морали, от власти безудержных собственнических инстинктов, побуждений мелкого тщеславия, развращающих влияний среды и пр. Поэтому, всецело захваченный изображением в романеЧернышевского «новых людей», сумевших действительно преодолеть в себе инерцию «духовного крепостничества», Лесков совершенно игнорирует, словно не замечая ее вовсе, программу революционного действования, необходимого, по мысли автора, для приближения светлого будущего. Разумеется, в таком одностороннем восприятии содержания «Что делать?», при всей расположенности Лескова к этому роману, сказалось принципиальное отличие политически ограниченных просветительских позиций писателя, возлагавшего все свои надежды на постепенный нравственный прогресс, от позиций революционного просветителя, каким выступал Чернышевский в своем романе.

Несравненно более близкой Лескову оказалась художественная концепция, человека и среды, человека и исторического процесса, которую создал Л. Н. Толстой в романе «Война и мир» (1869).

[10]

Знакомство с этим великим произведением не только потрясло Лескова, но и послужило могучим толчком к его более зрелому духовному и творческому самоопределению. Именно «Войне и миру» посвятил Лесков одну из наиболее фундаментальных своих статей «Герои Отечественной войны по гр. Л. Н. Толстому. „Война и мир”. Соч. гр. Л. Н. Толстого. Т. V, 1869 г.».

Печатавшаяся в 1869 г. на страницах газеты «Биржевые ведомости», эта статья Лескова резко выделяется на фоне многочисленных критических откликов, сопровождавших в русской журналистике выход первых пяти томов «Войны и мира»…

Новаторский и по своей жанровой природе, и по своей философско-исторической концепции роман Толстого в момент своего появления вызвал у критиков почти всеобщее недоумение и недовольство. По логике собственного художественного развития Лесков оказался более, чем кто-либо другой из его современников, подготовлен к его пониманию и приятию.

Подобно Л. Н. Толстому и М. Е. Салтыкову-Щедрину, но независимо от них Лесков уже в первой половине 1860-х годов приходит к убеждению, что жанр семейного романа, построенного по формуле «влюбился — женился», уже не отвечает потребностям времени, вовлекающего человека в круг широких общественных интересов.

Писатель сам пытается создать новый тип романа, общественного романа-хроники. Поэтому в отличие от многих критиков, озадаченных тем, что в «Войне и мире» от тома к тому все более размывались привычные контуры семейно-исторического романа, Лесков не склонен был воспринимать этот факт как проявление художественной слабости автора, его творческого просчета.

В своей статье о «Войне и мире» он вообще не считает нужным следить за развитием в этом романе какой бы то ни было частной, любовной интриги и все свое внимание переносит именно на те военно-исторические сцены романа и философские отступления, которые вызывали тогда наибольшие нарекания критиков.

Несколько позднее, в июне 1871 г., в письме к известному ученому Ф. И. Буслаеву Лесков с наибольшей полнотой и четкостью выскажет свое убеждение, что если в повести, рассказе или очерке писатель еще может быть «только рисовальщиком», то, «затевая ткань романа, он должен быть еще и мыслитель» (X, 450).

Резко обозначившееся в «Войне и мире» толстовское влечение «пофилософствовать» (X, 103), естественно, не могло не импонировать Лескову. В своей статье он горячо защищает склонность автора «Войны и мира» «покидать порою нить рассказа и уноситься в область рассуждений» (X, 103). Главную задачу своего «отчета» о романе он видит именно в том, чтобы возможно полнее  раскрыть сущность всеобъемлющей философско-исторической мысли Толстого, как она сказалась не только в «отступлениях», но и в изображении характеров и в массовых военных сценах.

С присущей ему самостоятельностью мысли, Лесков вступает в резкую полемику с нашумевшими в ту пору статьями А. С. Норова, кн. Вяземского, А. Драгомирова и др. Эти сановитые критики, занимавшие в свое время высокие государственные посты, обвиняли Толстого в том, что он якобы не понял и не оценил в романе великих событий 1812 г., принизил значение исторических личностей, проявив себя по отношению к отечественной истории как «нигилист».

То, что коробит и возмущает этих критиков, взирающих на роман с официозно-исторической точки зрения, вызывает самое горячее признание у Лескова. Пристально рассматривая созданные в «Войне и мире» характеры исторических лиц, Лесков последовательно выявляет тот глубинный демократизм философско-исторической мысли Толстого, который пронизывает собой в романе всю систему мер и оценок, во многом определяет самую манеру изображения того или иного персонажа, то или иное его освещение.

Показательно в этом отношении рассуждение Лескова о том, сколь различно представлены в романе такие исторические деятели, как Кутузов,

[11]

только что принявший на себя тяжесть решения оставить Москву, и главнокомандующий Москвы граф Растопчин.

Спокойствие «старого человека» Кутузова в истолковании Лескова всецело определено тем, что полководец в этой критической ситуации «как бы отождествлял в себе дух целого народа» (X, 108), а пустая суетливость Растопчина, его «вздутый патриотический задор» (X, 109)—следствие внутренней отъединенности графа от стихии общенациональной жизни.

. Обращаясь вслед за Толстым не к официальным историческим источникам, а к более авторитетному для него материалу семейных преданий, Лесков убежденно изъявляет свое согласие с философско-исторической концепцией автора «Войны и мира». «Они (эти предания.— И. С.) говорят нам, что гр. Толстой не ошибается в своих заключениях, что Россию действительно спасло не геройство полководцев, не планы мудрых правителей, а та органическая сила, которая была тверда в государе, фельдмаршале, солдатах, во всем народе. Одним словом, сила спасения заключалась в тех, кто, не рисуясь и не бравируя, делал свое дело...-» (X, 129).

Лескову настолько близка мысль Толстого ,о решающем значении органического взаимодействия бесконечно малых величин в историческом процессе, что он не удерживается от оговорки (в подстрочном примечании), «что это взгляд не совсем новый», что «проводить и оправдывать этот взгляд пробовали и другие писатели с меньшим талантом» (X, 129). Очевидно, что автор статьи имеет в виду прежде всего самого себя. Однако, при всей близости Лескову толстовской философии истории, следует отметить, что представленная критиком картина общего состояния русской жизни в годину страшного испытания не вполне идентична той, которая нарисована в романе «Война и мир».

Л. Толстой вносит существенную дифференциацию в изображение участия персонажей романа в общем деле. Поклоняясь вместе с Пьером Безуховым той «скрытой теплоте» народного патриотизма, которая светится в лицах русских солдат в канун Бородинского сражения, писатель раскрывает особую подоплеку действий некоторых военачальников, захваченных не столько общими, сколько собственными мелочными честолюбивыми, карьеристскими интересами. Этот разрушающий иллюзии критицизм Толстого дает себя знать и в изображении Александра I, которому в романе также отказано в глубине, искренности, естественности проявления национального чувства. Так, в сцене исторической встречи Александра I с полковником Мишо, привезшим от Кутузова весть о том, что Москва сдана, царь с его картинными позами, риторически выспренными фразами, бурными, но точно рассчитанными эмоциональными реакциями более похож на француза, чем на русского.

Лесков не случайно опускает все эти снижающие подробности в изображении Александра I, нередко называет его имя первым, говоря о действиях русских людей, соединивших свои усилия для освобождения родины. Дело здесь, однако, не в- известном пиетете перед личностью царя, а в том, что писатель стремится как бы в укор настоящему, в котором, по его выражению, «все перебуровилось» («Смех и горе»), обнаружить в прошлом страны иной опыт, в котором (пусть на время) имело место родовое единение, целостность общенационального бытия. Мечтая о возрождении в русской жизни единства и гармонии, Лесков и вносит известные коррективы в представленную Толстым картину. В статье о «Войне и мире» несомненно нашли свое отражение эти идеальные устремления писателя.

Роман Толстого стимулирует развитие собственного художественного миросозерцания Лескова, сообщает большую осознанность его демократизму.

Рядом с Л. Н. Толстым в художественном сознании Н. С. Лескова всегда стояла личность другого большого русского писателя — И. С. Тургенева, вызывавшая у него чувства глубокой любви и искреннего почитания. «Высокопочтенное лицо», «наш благородный писатель», «превосходный художник», «самый большой из наших писателей» — так говорится о Тургеневе в статьях и художественных сочинениях Лескова, и этот ряд определений сам по себе достаточно выразителен. Лесков ценил в Тургеневе «стройно

[12]

и много учившегося человека» 5, любовно отмечал в нем «просвещенный и благоустроенный ум» 6. Тургеневу был обязан Лесков одним из самых сильных пережитых им литературных впечатлений — впечатлением от чтения «Записок охотника». «Я весь задрожал от правды представлений и сразу понял: что называется искусством» (XI, 12),— так писал вспоследствии Лесков в «Автобиографической заметке» <1882—1885?> об испытанном им потрясении.

Уважительно и сочувственно пишет Лесков о тургеневских романах в одной из первых своих литературно-критических статей — рецензии на роман Н. Г. Чернышевского «Что делать?» (1862).

Как и другие критики того времени, Лесков высоко оценивает присущее Тургеневу чувство современности. Каждый герой его романов, на взгляд Лескова,— сын своей эпохи и ее памятник. Сменяли друг друга разные фазы русской общественной жизни, «Тургенев переживал эти метаморфозы и, стоя с мастерской кистью в руке, срисовал их в свой прелестный альбом» (X, 16).

В ряду созданных романистом исторических характеров выше прочих Лесков ставит «сильного и честного Базарова». Не в пример многим другим современным ему критикам писатель со всей определенностью заявляет: «Тип Базарова многим нравится, многим не нравится. Мне лично он нравится» (X, 16).

Признание крупных достоинств базаровской личности, ее подлинной значительности косвенным образом дает себя знать и в следующем критическом замечании Лескова об эпигонствующих молодых людях: «Базаровских знаний, базаровской воли, характера и силы негде взять, ну копируй его в резкости ответов...» (X, 17—18).

В своих регулярных обозрениях «Русские общественные заметки» и «Наша провинциальная жизнь», печатавшихся на страницах «Биржевых ведомостей», Лесков то и дело отзывается на новые литературные выступления Тургенева. В одном из этих обозрений («Наша провинциальная жизнь» — «Биржевые ведомости», 1869, 11 ноября) он горячо поддерживает суждения о типе Дон-Кихота, высказанные Тургеневым в его известной статье «Гамлет и Дон-Кихот», в которой «Дон-Кихот правильно поставлен стоящим больших симпатий, чем Гамлет». Как и Тургеневу, Лескову дорого в людях донкихотского склада высокое начало самопожертвования и служения идеалу, противостоящее своекорыстному обывательскому индифферентизму.

В 1878 г. Лесков пишет большую статью в защиту Тургенева, подвергшегося критике за роман «Новь», и публикует ее в «Церковно-общественном вестнике» (№ 34) в составе публицистического цикла: «Чудеса и знамения. Наблюдения, опыты и заметки».

Непосредственным поводом для этой статьи послужило открытое письмо И. С. Тургенева редактору одесской «Правды» (7 февраля 1878 г.). Обиженный критикой его последних произведений, писатель заявлял о своем намерении оставить литературные занятия: «Я положил перо и уж больше за него не возьмусь...» 7 Лесков с присущей ему горячностью протестует против этой писательской отставки. Вместе с тем с поистине ораторским красноречием он стремится утвердить и возвеличить в сознании современников общественный авторитет Тургенева. «Иван Сергеевич, — заявляет Лесков,— лицо слишком крупное среди всех наших величий, и его решимость «положить перо» — это не то, что решимость какого-нибудь министра выйти в отставку... На художественных образах Ивана Сергеевича совершался подъем нашего вкуса и чувства, он силою своего вдохновения раздул в наших сердцах божественную искру сострадания и участия к «крепостному человеку»... Он представитель и выразитель умственного и нравственного роста России...»

_____

5. Лесков А. Жизнь Николая Лескова. М., 1954, с. 79.

6. Там же, с. 199.

7. Тургенев И. С. Полн. собр. соч. и писем. Соч., т. XV. М.; Л., 1968, с. 177.

[13]

Размышляя о причинах возникшего в обществе охлаждения к Тургеневу, Лесков отказывается принять точку зрения автора опубликованной в № 27 «Церковно-общественного вестника» «Литературно-общественной заметки», который видел их в консервативной, охранительной тенденции («идее сдержки»), якобы пронизывающей собою «Новь».

Столь односторонняя трактовка последнего тургеневского романа возмущает Лескова. Тургенев, по его убеждению, вообще никогда не писал «сдержек», что и раздражало критиков консервативной партии. «Направленское» недовольство последних и явилось, по мысли Лескова, главной причиной общественной недооценки «Нови».

В своем осмыслении изображенного в романе противоборства «отцов» и «детей» Лесков делает акцент на первостепенном значении созданных писателем образов Калломейцева и Сипягина. В противоположность консервативным критикам (Ларошу, Олю, кн. Мещерскому) он вовсе не считает их грубо шаржированными. В его интерпретации, Тургенев с исторической достоверностью изобразил этих представителей старшего поколения, с которыми русской молодежи невозможно «сговориться на жизнь». Они не знают человеческого языка, а только «хрипят» и «гундосят», добиваясь чинов и званий. На таких, как они, возлагает Лесков главную ответственность за неблагополучие русской жизни.

В то же время Лесков энергично возражает и против тех укоров в адрес автора «Нови», которые были высказаны критиками народнической ориентации, недовольными изображением в романе «детей». Писатель находит вполне правомерным, что Тургенев, следуя требованиям художественной правды, представил в «Нови» молодых людей не лишенными, при всем благородстве их внеличных стремлений, известных недостатков и слабостей.

На фоне высказывавшихся по выходе тургеневского романа пристрастных, чрезмерно категорических и односторонних оценок отзыв Лескова о «Нови» выгодно отличается широтой подхода к этому роману.

+ + +

Н. С. Лесков всегда любил театр, охотно посещал не только драматические, но и оперные, балетные спектакли, имел широкий круг знакомств в артистической среде. Истоки этой любви уходят еще в дописательский период его жизни. В последнем интервью, которое он дал в начале 1895 г. В. Протопопову для «Петербургской газеты» (напечатано 22 февраля), Лесков признавался, что в молодости «был очень недурным актером на комические роли», принимал участие в благотворительных спектаклях киевского театрального кружка кн. Васильчиковой и не думал тогда о том, что его истинное призвание — литературное.

Вступив на журналистское поприще, Лесков намерен писать о театре.

Некоторое время, в 1866—1867 гг., он ведет обозрение «Русский драматический театр в Петербурге» в журнале «Отечественные записки», где печатаются четыре его статьи. Однако отношения с редактором не удовлетворяют его, и уже 13 сентября 1866 г. он сообщает в письме к С. С. Дудышкину о своем «выводе», что «сколько-нибудь горячие статьи о театре» в журнале Краевского невозможны (X, 258—259). Два следующих театральных обозрения Лескова выходят в 1867 г. в журнале «Литературная библиотека» (октябрь, кн. 1 и ноябрь, кн. 2), где незадолго до этого была опубликована первая и единственная драма писателя «Расточитель» (1867, июль, кн. 1—2) 8.

_____

8. О деятельности Лескова — театрального критика см.: Альтшуллер А. Я. Н. С. Лесков—В кн.: Очерки истории русской театральной критики: Вторая половина XIX века / Под ред. А. Я. Альтшуллера. Л., 1976, с. 87—99.

[14]

В наш сборник включены два обозрения «Русский драматический театр», опубликованные в «Литературной библиотеке» и ни разу с тех пор не перепечатывавшиеся.

В первом из них, которое, по замыслу автора, должно было открывать собой большой цикл его статей, излагаются многие важные принципы, которым будет следовать Лесков в своих театральных отчетах. Критик обязуется не проявлять «неуместных пристрастий» в разборе театральных спектаклей, не ругать постоянно одних артистов и безусловно возвеличивать других. Демократизму писателя претит обычай критиков заниматься одними корифеями сцены; автор обозрения намеревается держать в поле своего внимания и менее известных артистов. С особым воодушевлением Лесков заявляет о своем желании на стезе театрального рецензента следовать традициям В. Г. Белинского, авторитет которого для него высок и бесспорен. Правда, писатель тут же оговаривается, что он знает меру своих сил и не обещает статей, «которые тянулись бы дорастать до всегда верных, коротких, но полных содержания отзывов Белинского».

Демократизм Лескова в этой хронике проявляется и в том, как он ставит вопрос о необходимости восполнения труппы Петербургского театра за счет артистических сил русской провинции. Строки о ней проникнуты в статье горячей верой писателя в ее могучие и неиссякаемые творческие возможности. «Там, на всем великом пространстве этой земли, питомник всяческих талантов и дарований, которые притягивает и берет себе наша столица... Ее лучшие государственные люди... ее замечательнейшие актеры — все почти родились не здесь; они увидали свет не под серым небом Петербурга и учились чувствовать не в здешней школе чувства».

Как и в своих литературных статьях, Лесков внимателен здесь и к проблемам личного поведения художника и тех отношений, которые складываются в артистической среде. С горестным недоумением и осуждением пишет он поэтому о мелочной вражде, давно воцарившейся между двумя лучшими актерами петербургской сцены: В. В. Самойловым и Васильевым 2-м. По мысли критика, эта позорная вражда смогла упрочиться только на почве нетребовательности петербургской публики к артистам. Сам писатель намерен продемонстрировать иной подход к театру. Поэтому он столь строг не только к своевольному премьеру В. В. Самойлову, но и к молодой артистке Е. П. Струйской. Отметив ее сценический успех в роли Мариорицы (в пьесе «Ледяной дом» по роману Лажечникова), Лесков в то же время выражает обеспокоенность дальнейшей судьбой этой даровитой актрисы. Он рекомендует Е. П. Струйской поездить по России, посмотреть, как играют роли народных героинь талантливые артистки провинциальных театров, и кроме того, он советует ей «читать, читать, читать, как можно больше читать». Уверенной рукой чертит Лесков обширную программу художественного, интеллектуального и общекультурного образования артистки. Только при условии, что Е. П. Струйская будет следовать этой программе, театральный успех ее, по мысли писателя, может быть несомненным, прочным и долгим.

Много внимания Лесков уделяет репертуару русского театра, вызывающему у него большую неудовлетворенность. Обозрению «Русский драматический театр в Петербурге» («Отечественные записки», 1866, ноябрь, кн. 1) он предпосылает иронический эпиграф из В. Г. Белинского: «Наша сценическая литература не дремлет, и если ее в чем можно упрекнуть, так в том, что она заставляет других дремать». С тех пор как были сказаны эти слова, репертуар русской сцены, на взгляд Лескова, становился «все хуже и хуже: ни одна из написанных хороших пьес, за исключением пьес Островского, на сцену не попадала».

Пьесы Островского здесь выделены, конечно, далеко не случайно. Н. С. Лесков всегда питал огромное уважение к автору «Грозы», которую считал истинно народной драмой, открывавшей новые пути в искусстве. В своей «Автобиографической заметке» он ставит Островского «по правде представлений» народной жизни рядом с автором «Записок охотника» (XI, 12). Это в устах писателя высшая похвала.

[15]

Последовавшие за «Грозой» в середине 1860-х годов пьесы Островского и прежде всего исторические драмы не удовлетворяют Лескова, они оцениваются им как утомительно длинные и скучные. Однако в отличие от критиков, склонных безапелляционно говорить в этой связи об упадке сил автора, Лесков рассматривает этот неуспех новых пьес Островского как временное явление, возможно более всего зависящее «от форм его новых произведений и от выбора сюжетов» (X, 27). По мысли писателя, Островскому не даются именно исторические хроники, «его род пьес, в которых он всего сильнее, есть бытовая драма и комедия» (X, 27).

В эти же годы Лесков предпринимает смелую попытку самому вступить в творческое состязание с автором «Грозы» и написать злободневную социальную драму. В марте 1867 г. он заканчивает и публикует в июльских книжках журнала «Литературная библиотека» пьесу «Расточитель». Вскоре она была поставлена на сцене Александрийского театра. В центре ее — характер провинциального купца Фирса Григорьевича Князева, «первого человека в городе», «широкой натуры», распущенного и циничного самодура почище Дикого.

Однако судьба этой драмы сложилась неудачно. Репутация реакционного романиста, которая в эти годы остро давала себя знать на каждом шагу литературной деятельности Лескова, предрасполагала критику искать в пьесе выражение ретроградных тенденций. В результате автор «Расточителя» был объявлен противником «новых судов», а пьеса подвергнута резкой и несправедливой критике. Возмущенный и оскорбленный Лесков публикует в «Литературной библиотеке» анонимную рецензию на собственную пьесу и ее постановку (1867, ноябрь, кн. 2).

Категорически отводя безосновательные упреки и обвинения, он утверждает, что главным предметом обличения в этой пьесе являются не новые суды, не первые, связанные с земской реформой, шаги пореформенного русского общества по пути к самоуправлению, а таящиеся за дымкой социальных перемен и все еще господствующие в провинциальном быту застарелые отношения безграничного самоуправства одних и холуйского послушания других. Автор «Расточителя», говорится в рецензии, скорбит о человеке, «которого давит и губит дикая сила грубой и нестройной толпы, этого тысячеголового деспота». Деспотизм стихийно живущей толпы, слепо принимающей над собой «ближайшую природе власть — власть сильного», на взгляд рецензента, не менее опасен, чем деспотизм отдельного лица.

Поскольку главный герой пьесы — распоясавшийся купец Князев — представлен по ходу сюжета в непосредственном взаимодействии с этой легковерной толпой, позволяющей ему безнаказанно вершить темные махинации, его самодурство, на взгляд критика, выглядит еще более страшной, губительной силой, чем самодурство Дикого. О роли Князева справедливо говорится: «Притом это роль еще новая в нашем репертуаре: это не самодур в частном быту, это самодур общественный». Об опасности этого нового вида деспотизма Лесков продолжает размышлять и в написанной им месяцем позже статье «Специалисты по женской части» («Литературная библиотека», 1867, декабрь, кн. 2). Все эти высказанные писателем соображения помогают осознать тот новый поворот, в котором развивается в «Расточителе» тема, унаследованная Лесковым от Островского.

Принципиальное значение для понимания эстетических принципов Лескова имеет и полемика рецензента с критиками (прежде всего с Незнакомцем, т. е. с А. С. Сувориным), которые упрекали автора «Расточителя» в том, что в основу сюжета своей пьесы он положил ужасное происшествие, подобное которому трудно найти в реальной действительности.

Исключительность события, изображаемого в литературе, по убеждению Лескова,— вовсе не помеха художественной правде: «...беллетристы не обязаны заниматься собиранием статистических сведений о преступлениях и описывать только такие из них, которые случились сто раз, а не один. Напротив... чем необыкновеннее преступление, тем оно лучше может соответствовать целям писателя, представляя более яркую форму выражения его замысла...» Это авторское высказывание важно иметь в виду не только при анализе

[16]

пьесы «Расточитель», но и при истолковании более ранней лесковской повести в основу сюжетного развития которой легли страшные преступления, — «Леди Макбет Мценского уезда» (1865), а также более поздних произведений, в той или иной мере построенных на описании исключительных происшествий («Запечатленный ангел», 1873; «Очарованный странник», 1873; «Зверь», (1883), Обращает на себя внимание и замечание писателя о широком социальном значении изображенной в «Расточителе» трагической коллизии: «А главное, суть драмы не в этих ужасах, а в тех пружинах и колесах общественной машины, которые с таким успехом вырабатывают как эти ужасы, так и миллионы им подобных». Впоследствии оценка «Расточителя» была пересмотрена критикой, и пьеса с успехом шла в ряде столичных и провинциальных русских и советских театров.

Позднее, в 1871 г., Лесков выступает с регулярными отчетами о петербургских спектаклях на страницах катковской «Современной летописи». В это время громких политических процессов, обостривших проблему возможных революционных сдвигов в русской жизни, в литературных выступлениях Лескова заметно сказывается консерватизм его общественно-политической позиции. Боязнь революционных потрясений и перемен проявляется в том, как раздраженно и недоброжелательно отзывается писатель о пьесах, в которых в той или иной степени ощутимо дыхание освободительных идей, увлекающих молодежь.

Однако и в этих театральных статьях Лескова, на которых лежит печать антинигилистической тенденциозности, имеют место отдельные общеэстетические суждения, которые интересны до сих пор. К их числу принадлежит и включенная в этот сборник статья из цикла «Петербургский театр» («Современная летопись», 1871, 29 ноября), в которой ставится вопрос о возобновлении пьес старого репертуара. «Что можно сделать из этих безнатурных кукол, не живущих страстями человека, а лишь повторяющих чужие слова?» — восклицает писатель, сетуя на прогрессирующий в современной ему действительности процесс обеднения и нивелировки личности. Хорошие старые пьесы он предпочитает новым потому, что в старых «картины писались на сочном грунте больших страстей».

В том же 1871 г. Лесков с большой сердечностью откликается на известие о преждевременной смерти талантливой артистки Александрийского театра Ю. Н. Линской.

Талант этой актрисы, блистательно сыгравшей множество характерных ролей, Лесков неизменно отмечал в своих обозрениях. В 1871 г. он дважды пишет о Ю. Н. Линской: и в своем очередном обозрении из цикла «Петербургский театр» («Современная летопись», 1871, 10 мая) и в некрологе, опубликованном во «Всемирной иллюстрации» (1871, 22 мая). В обеих публикациях писатель создает привлекательный образ Ю. Н. Линской — великой труженицы сцены, до самозабвения преданной театру, - человека глубокой честности и неизбывной доброты.

Рассказывая биографию артистки, Лесков с нарочитой, почти канцелярской дотошностью указывает суммы окладов, получаемых ею в тот или иной период ее службы. Так возникает в этих статьях характерная для многих публицистических и художественных сочинений писателя тема необеспеченности талантливого художника, поразительного равнодушия общества к его судьбе, тема «жестоких нравов», существующих в театральном быту. «Гнем — не парим, сломаем — не тужим», — не один раз повторяет Лесков эту народную пословицу в своих статьях и письмах.

Хроники, статьи и заметки Лескова о театре — яркие страницы в истории русской театральной критики. «Ведь будет же когда-нибудь писаться хорошая, новая история русского театра», — заявлял писатель в некрологе Ю. Н. Линской, с полным основанием полагая, что необходимыми материалами для нее послужат и его статьи.

[17]

+ + +

Рано зародился в душе Лескова и интерес к живописи. Как подсказывает повесть «Блуждающие огни», проникнутая автобиографическими мотивами, большую роль в пробуждении и развитии этого интереса сыграли сильные юношеские впечатления, полученные будущим писателем в Киеве от знакомства с только что тогда открытыми и отреставрированными старинными фресками Софийского собора и богатой стенной росписью (XVIII в.) Андреевской церкви.

Движимый любовью к древнему художеству, Лесков приобрел впоследствии обширные познания в истории русской иконописи, увлечение которой так ярко сказалось в его замечательных повестях «Запечатленный ангел» и «На краю света» (1875—1876). Целый ряд газетных и журнальных статей Лескова посвящен судьбам этого искусства и его наиболее выдающимся памятникам 9. Среди них очень интересна мало еще известная статья «Благоразумный разбойник (Иконописная фантазия)», опубликованная в третьем номере «Художественного журнала» за 1883 г. Эта статья знакомит читателей с редкими произведениями старинной иконописи, в которых нашло свое художественное воплощение апокрифическое сказание о благоразумном разбойнике. 10 По сказанию, восходящему к евангельскому преданию, благоразумный разбойник в последнюю минуту своего земного существования, уже вися на кресте и терпя страшные муки, получает прощение и оказывается в раю еще раньше многих других людей, известных при жизни своею праведностью.

Лескову, очевидно, не был известен литературный источник этого иконописного сюжета, но для писателя несомненен его апокрифический характер. В старинных иконах, запечатлевших легенду о благоразумном разбойнике, Лескова привлекает более всего отражение «фантазий их творцов», в которых проявились народные представления о добре и зле, милости и справедливости. По верному утверждению современного исследователя, в этих иконописных памятниках нашли свое выражение те новые демократические и освободительные тенденции в русском национальном самосознании, которые определили собой пафос наиболее значительных литературных произведений XVII века, таких, как «Повесть о Горе-Злочастии», «Азбука о голом и небогатом человеке», «Повесть о бражнике» 11. Нельзя сказать, что Лесков сочувствует в своей статье этим тенденциям народного сознания, но он живо ощущает их. Для Лескова очень важны рассказы старых людей о том, что эти иконы особенно ценились в свое время «разбойным людом», что легендарный Тришка и «тришкины удалые товарищи» склонны были видеть в благоразумном разбойнике свое «оправдательное лицо и иметь его за предстоятеля, ходатая и заступника». Этого святого разбойника «знали в карачевском и брянском полесьях», где очень любили рассказы про Тришку.

Отношение самого Лескова к бурным всплескам народного вольнолюбия, к самостийным поискам правды и справедливости в этой статье двойственно. Легендарный Тришка, выступавший в народном восприятии крестьянским заступником, вершителем праведного суда и возмездия, давно вызывал интерес писателя. В статье «Наша провинциальная жизнь», опубликованной в 1869 г.

____

9. См.: «О русской иконописи» (Русский мир, 1873, 26 сентября; эта статья вошла в одиннадцатитомное собрание сочинений Лескова); «Адописные иконы» (Русский мир, 1873, 24 июля); «Дива не будет» (Петербургская газета, 1884, 5 ноября) и др.

10. В. Г. Пуцко установил, что апокрифическим источником русского иконописного сюжета о благоразумном разбойнике явилось слово Евсевия «О вшествии Иоанна Предтечи во ад» (Пуцко В. Г. Благоразумный разбойник в апокрифической литературе и древнерусском искусстве. — Труды отд. древнерусской литературы. Взаимодействие литературы и изобразительного искусства. Т. XXII. М.; Л., 1966, с. 407—418).

11. Пуцко В. Г. Указ, соч., с. 418.

[18]

в газете «Биржевые ведомости», Лесков писал, что Тришка отнюдь не простой разбойник, а личность высокого донкихотского склада, подобная другим борцам за социальную справедливость: Кармелюку, Рогальскому, память о которых жива в южных губерниях. «У всех один принцип, исповеданный Тришкою в словах: «Богатых разоряем, а бедных наделяем». По закону все они преступники, это так, но, вникая в их психические задачи, нельзя по поводу их не припомнить слишком известной статьи И. С. Тургенева «Гамлет и Дон-Кихот», по которой Дон-Кихот правильно поставлен стоящим больших симпатий, чем Гамлет. Тришка, Кармелюк и Рогальский не смогли смотреть взглядом городничего в «Ревизоре», что все-де «это самим богом устроено, и вольтерианцы напрасно против этого восстают», а, как дети степей, живут своей философией и своею правдою, «иже по закону святу, что принесоша отцы наши через три реки на нашу землю...» 12.

Признавая чистоту побуждений этих «разбойников», Лесков в той же статье не скрывает, однако, своих опасений, что подобные «увлечения» могут повторяться. Политические события 1870-х годов, связанные с деятельностью революционных народников, очевидно, увеличивают подобные его опасения, поэтому в статье о благоразумном разбойнике Лесков гораздо более сдержан и скуп в рассказе о Тришке.

В то же время писатель с увлечением говорит здесь о своем случайном знакомстве с подвергшейся цензурному запрету старинной картиной «Благочестивый вор и душевредный поучитель», создатель которой проявил крамольную дерзостность воображения в духе именно народного взгляда на вещи. Изображенный на этой картине «вор», вооруженный ломом, ножом и отмычками, в «деяниях» во всем превосходит своего «поучителя-монаха», так как «благочестивый вор, богу помолясь, богача обирает и бедных оделяет, а душевредный проповедник крестьянский хлеб уплетает и сам мимо ковыляет: он сердится и на него сердятся».

Именно в этой картине, проникнутой духом мужицкой насмешливости, Лесков усматривает «первый след иконописного изображения, в коем соединялись в одном лице разбойность и святость, или по крайней мере праведность».

Замечания Лескова о том, как, в каких «видах» писался на старых иконах благоразумный разбойник, сохраняют актуальный научный интерес, так как, по свидетельству современного исследователя, «иконография благоразумного разбойника не изучена» 13.

Статья Лескова и исследование В. Г. Пуцко взаимодополняют друг друга. Подробные описания различных изображений благоразумного разбойника и подписей под ними, которые приводит Лесков,— весомый аргумент в пользу современного представления об апокрифическом литературном источнике знаменитой иконы, они позволяют с большей полнотой проследить отражение этого литературного сюжета в древней иконописи.

В свою очередь, работа В. Г. Пуцко дает ответ на тревоживший писателя вопрос о том, сохранились ли где на Руси иконы с единоличным изображением благоразумного разбойника, представляющие собой большую историческую и художественную ценность.

Статья Лескова «Благоразумный разбойник» проникнута любовью писателя к «достойным удивления» памятникам «древлего художества». Лесков снова проявляет себя здесь прекрасным знатоком этого искусства. Он уверенно вводит читателя в область иконописания, в котором видит «начало самой живописи в России». Писатель восторгается мелкостью тонкого письма русских мастеров, превосходящей в миниатюрных иконах порой «все, что можно видеть в этом роде не только у европейцев, но даже у китайцев».

В то же время в этой статье Лескова ощутимы и веселые, озорные, лукавые и иронические интонации автора. Они возникают, когда речь заходит

_____

12. Подробнее об этом см.: Столярова И. В. «Гамлет и Дон-Кихот». — Тургеневский сборник. III. Л., 1968, с. 120—123.

13. Пуцко В. Г. Указ, соч., с. 414.

[19]

о тех сторонах народной психологии или народного сознания, в которых писатель усматривает какие-либо «слабости»: попытку наивной спекуляции старой загадочной иконой, которую предпринимает «подмосковная старушка», склонность «разбойного люда» воспользоваться образом благоразумного разбойника, чтобы получить прощение за грешную жизнь.

Однако главный пафос статьи в том, чтобы научить современного читателя ценить «значение прошлого самобытного творчества наших мастеров, тщившихся много обнять и много выразить своей фантазией».

Из поздних статей Лескова о живописи наибольший интерес представляет его статья об истории создания и публикации знаменитых рисунков Агина к «Мертвым душам» — «Об иллюстрациях «Мертвых душ» («Нива», 1892, № 8). Вскоре она была целиком перепечатана в художественном альбоме, куда вошли все 104 рисунка художника к гоголевской поэме.

Сближение писателя под конец его жизни с художником Н. Н. Ге определило смысл и тон его небольшой газетной заметки «Картина профессора Ге за границей» («Неделя», 1890, 4 ноября), в которой он с большим удовлетворением сообщает о том трогательном признании, которое получила картина русского художника «Что есть истина» в Гамбурге, у немецких рабочих.

+ + +

С середины 1870-х годов в миросозерцании Лескова происходит резкий перелом. Во многом, очевидно, это связано с тем, что с развитием в русском обществе буржуазных отношений некоторые свойственные писателю иллюзии, порожденные общественным подъемом «шестидесятых годов», обнаруживают теперь свой утопический характер. Лескову, еще недавно столь поглощенному публицистической деятельностью, приходится усомниться в надеждах на то, что в современном ему обществе возобладает единство устремлений к общему благу, к последовательной демократизации русской жизни, искоренению в ней еще имеющихся сословно-иерархических перегородок, пережитков «духовного крепостничества».

В письмах писателя второй половины 1870—1890-х годов непосредственно выплескиваются переполняющие его в эту пору чувства разочарования, подавленности, досады и раздражения. «О, дорогой Петр Карлович,— обращается он к П. К- Щебальскому 24 марта 1876 г.,— когда бы Вы знали: как тяжело жить в этой задухе, которой и конца не видно! И мы же сами, может быть, все это взгромоздили и подпираем...» (X, 448). В начале 1891 г. в связи с известиями о смерти Г. 3. Елисеева и тяжелой болезни другого радикального публициста Н. В. Шелгунова Лесков пишет Л. Н. Толстому: «Отходят все люди лучших умов и понятий... «Зверство» и «дикость» растут и смелеют, а люди с незлыми сердцами совершенно бездеятельны до ничтожества» (XI, 477).

В это время наступившей в России политической и общественной реакции Лесков предъявляет к искусству еще более высокие требования, чем в начальную пору своей деятельности. По его убеждению, именно на литературе и искусстве лежит теперь главная ответственность за сохранение и упрочение в человеческих сердцах сокровенного влечения к добру. Современное состояние русской жизни, на его взгляд, при всем своем ужасающем безобразии, еще не «ад» ровно настолько, насколько живо в людях это благое стремление к «высшему идеалу» (X, 440).

Поэтому собственная литературно-эстетическая деятельность Лескова приобретает в это время еще более активный, наступательный характер: он безусловно и резко осуждает все явления в современном ему искусстве, отмеченные печатью безыдейности, скептицизма, общественного индифферентизма и, наоборот, со всей горячностью отзывается на те новые произведения, в которых ощутимо дает себя знать «веянье идеала», которые излучают «свет, во тьме светящий» (X, 461).

Особое значение для Лескова в это «трудное время» приобретает интенсивная и многообразная художественная и нравственно-дидактическая дея-

[20]

тельность Л. Н. Толстого, которой он и посвящает самые главные свои поздние статьи.

Первая из них — это написанная с использованием материалов друга писателя киевского историка А. Терновского большая полемическая статья «Граф Л. Н. Толстой и Ф. М. Достоевский как ересиархи», занявшая два больших подвала в газете «Новости и Биржевая газета» (1883, 1 и 3 апреля, 1-е изд.). Она была вызвана выходом в свет брошюры известного публициста К. Леонтьева «Наши новые христиане Ф. М. Достоевский и гр. Л. Н. Толстой» (1882), объединившей две его недавние статьи: одну — о речи Достоевского на пушкинском празднике и вторую — о рассказе Л. Н. Толстого «Чем люди живы». В этих статьях К. Леонтьев с пессимистических религиозно-философских позиций обвинял обоих названных писателей в отклонении от православия, в подмене «сложной» религиозной идеи «простой» идеей гуманности, в проповедничестве «одностороннего христианства», которое он назвал «сентиментальным, или розовым».

Брошюра К. Леонтьева вызвала решительное неприятие не одного Лескова. Ф. М. Достоевский в своей записной тетради откликнулся на высказанную в ней мысль о необходимости зла в жизни как непременного условия возможности нравственного подвига: «В этой идее — нечто безрассудное и нечестивое». 14 Молодой А. П. Чехов в том же 1883 г. в обозрении «Осколки московской жизни» с возмущением и сарказмом написал о К- Леонтьеве: «В этом глубокомысленном трактате он силится задать Л. Толстому и Достоевскому и, отвергая любовь, взывает к страху и палке, к истинно русским и христианским идеалам... Что-то животное сквозит' между строк в этой несчастной брошюрке». 15

К 80-м годам Лесков уже «разладил с церковностью», с догматическим богословием. По-прежнему питая глубокое уважение к христианскому этическому учению, он и его толкует теперь свободно, избирательно выделяя идею любви и действенной помощи ближнему как всеопределяющую, заключающую в себе главный его смысл. «Мистику-то прочь бы, а «преломи и даждь»—вот в чем и дело», — пишет он Л. Н. Толстому от 12 июля 1891 г. (XI, 494). Еще раньше в письме к А. С. Суворину от 11 марта 1887 г. Лесков выражает недовольство тем, что тот защищает православие, которого, на взгляд писателя, «умный и искренний человек содержать не может» (XI, 340). Отвергая всякое доктринерство, Лесков не без вызова заявляет своему корреспонденту, что превыше всего он почитает «Миколу Милостивого», воплощающего идею добра и милосердия. Мечтая о том, чтобы «очеловечить евангельское учение», т. е. претворить гуманистические начала христианской этики в реальной практике человеческих отношений, Лесков на протяжении 1880—1890-х годов пишет целый ряд «учительных» рассказов, родственных по своему пафосу народным притчам Л. Толстого. Когда один из таких лесковских рассказов «Под рождество обидели» (1890) вызвал нарекания со стороны некоторых газетных публицистов, Лесков выступил в защиту писательской позиции с яркой статьей «Обуянная соль». В ней он горячо отстаивает свою мысль о том, что важнейшее назначение литературы — вопреки господствующим в современном ему обществе отношениям — воспитывать в людях чувство всечеловеческого родства, способность к братственному участию в судьбе другого, благородное великодушие, побеждающее собственный эгоизм и мелочную обидчивость.

В своем убеждении о том, что литература должна утверждать в обществе дух гуманности, Лесков близок Пушкину, слова которого (чуть измененные) сочувственно цитирует в этой статье:

И долго буду тем любезен я народу,

Что чувства добрые я лирой пробуждал...

______

14. Биография, письма и заметки из записной книжки Ф. М. Достоевского. СПб., 1883. с. 369. См. об этом: Вялый Г. А. Современники. — В кн.: Чехов и его время. М., 1977, с. 5—10.

15. Чехов А. П. Полн. собр. соч. и писем. Т. XVI. М., 1980, с. 38.

[21]

С этих общегуманистических позиций и верований Лесков и вступается за больших русских писателей: Достоевского и Толстого, общий пафос творчества которых получил резкое осуждение в брошюре К. Леонтьева.

Прекрасно осведомленный в той самой духовной литературе, из которой черпал аргументы для своих «охранительных» построений К. Леонтьев, писатель стремится доказать, что уличенные в «ереси» Достоевский и Толстой, неустанно внушающие своим читателям чувства деятельного добра, гораздо ближе находятся к духу христианства, чем ортодоксальный автор разбираемой брошюры.

Как постулат, не требующий доказательств, Лесков провозглашает: «...вселенная когда-нибудь разрушится, каждый из нас умрет еще ранее, но пока мы живем и мир стоит, мы можем и должны всеми зависящими от нас средствами увеличивать сумму добра в себе и кругом себя. До идеала мы не достигнем, но если постараемся быть добрее и жить хорошо, то что-нибудь сделаем. Опыт показывает, что сумма добра и зла, радости и горя, правды и неправды в человеческом обществе может то увеличиваться, то уменьшаться, — ив этом увеличении или уменьшении, конечно, не последним фактором служит усилие отдельных лиц». Высказанная здесь идея личной ответственности каждого человека за общее состояние жизни очень существенна и для художественного творчества писателя: именно она лежит в основе его рассказов о «праведниках», большинство которых он создает именно в 1880-х годах.

Сам Лесков и многие годы спустя после опубликования этой полемической статьи был склонен придавать ей особое значение. В письме к М. О. Меньшикову осенью 1893 г. по поводу высказанных им соображений насчет того, кто в современной литературе выступил в защиту Л. Толстого, Лесков со всей решительностью заявляет: «Если уж говорить о том, что сделано «как никак», то я хотел бы сказать, что в этом роде и самое горячее и самое трудное слово было мое: статья против Конст<антина> Леонтьева (о религии страха и любви). Я имею основание об этом говорить с чистою и смелою совестью: я не молчал, но даже говорил, не жалея себя, и отсюда мое изгнание из Министерства Н<ародного> просвещения». 16

Однако и с искренне почитаемым им Л. Н. Толстым у Лескова не было полного единомыслия. Немалые сомнения вызывает у него толстовская теория «непротивления злу насилием», а также толстовские взгляды на образование женщин. В мае—июне 1866 г. он пишет статью «Загробный свидетель за женщин...» («Исторический вестник», 1886, № 11). В ней, опираясь на авторитет знаменитого хирурга и педагога Н. И. Пирогова, Лесков решительно выступает против педагогических взглядов Л. Н. Толстого, ущемляющих права русских женщин на образование. Эти взгляды (в письме к С. Н. Шубинскому он сердито называет их даже «учительными бреднями» — XI, 319) кажутся ему особенно непозволительными в обстановке усиливающихся в это время толков о закрытии женских курсов.

В другой большой статье «О рожне. Увет сынам противления» («Новое время», 1886, 4 ноября) Лесков подвергает внимательному разбору и оценке толстовскую теорию о непротивлении злу. Прежде чем вступить в полемику с Толстым, он решает достаточно полно уяснить его взгляд на вещи. С этой целью Лесков применяет, как мы сейчас сказали бы, метод «медленного чтения» притчей и рассказов Толстого. Таким путем автор статьи приходит к выводу, что идея противления злу в этих притчах есть, что «граф Толстой не только не потворщик злу... но в «учении» его есть прямые указания, как можно сопротивляться злу с достоверностью за успех борьбы».

Бережно выявляя все нюансы и неожиданные повороты в развитии толстовской мысли, Лесков не ограничивается демонстрацией ее неоднолинейного движения. В ходе анализа отдельных произведений Толстого он смело вступает в активное критическое соразмышление с их автором над поставленными им проблемами. Позднее Лесков с полным правом скажет М. О. Меньшикову

____

16. Цит. по кн.: Лесков А. Жизнь Николая Лескова, с. 605.

[22]

о том, что он единственный из всех, писавших о Толстом, не просто хвалил его, а вел с ним «одну и ту же „работу совести”. 17

Проявляя самостоятельность убеждений, Лесков решительно возражает против толстовской идеи о возможности перевоспитать дурного человека путем бесконечно долгого искуса (способом «поливания головешек»), одно представление о котором, на его взгляд, «удручает своею безнадежностью... переходящею человеческие понятия о терпении».

Писатель высказывает также сомнения общего характера: воззрения Льва Толстого, как ему кажется, «давно не приспособляются для того, чтобы брать мир таким, каким он есть, а он сквозь свои очки желает видеть таким, каким он должен быть».

Со свойственным ему трезвомыслием и практичностью Лесков остро подмечает в нравственном учении Л. Толстого моменты утопического отрыва от почвы реальной жизни. Например, он резко критикует притчу Толстого «Иван-дурак», в которой подданные Ивана-дурака ничуть не сопротивляются солдатам, завоевывающим их страну, а только плачут. Солдаты же быстро смягчаются душой, так как им «гнусно стало, их обижать и воевать не с кем».

«Граф Толстой в описании царства Ивана-дурака даже не верен всегда отличающим его правде и реализму»,— замечает Лесков.

Однако такого рода критика утопичности идей Толстого не мешает Лескову питать свои утопические иллюзии, которые он защищает в этой же статье как высшую реальность.

Возражая против толстовского суждения о долгом искусе, Лесков противополагает ему евангельскую идею о возможности благих перемен в потрясенном человеческом сознании, которые могут совершаться «во мгновение ока». «Разве мало свидетельств, как одно слово, один взгляд, один трепет сострадательного сердца изменяли всего человека, „очищая его до дна” и укрепляя на все доброе», — задает он риторический вопрос. По его убеждению, и порочные люди способны совершать подвиги самопожертвования, повинуясь внезапному зову добра, которое до поры-до времени может жить в их сердцах, «как скрытая теплота живет в воде, покрытой льдом».

Эта созвучная Достоевскому этическая концепция получит развитие в рождественских, святочных рассказах Лескова и его рассказах о «праведниках». Кстати, один из них так и называется «Скрытая теплота».

Частные несогласия с Л. Толстым, разумеется, ничего не меняли в общем отношении Лескова к этому писателю, который вызывает у него неизменные чувства восхищения и горячей любви.

В том же 1886 г. Лесков выступает с яркой статьей «О куфельном мужике и проч.» («Новости и Биржевая газета», 4 и 14 июня) по поводу новой повести Л. Н. Толстого «Смерть Ивана Ильича». Эта статья по существу представляет собой первый обстоятельный печатный разбор толстовской повести. Сознавая масштабность литературного явления, о котором ему предстоит говорить, Лесков сразу же со всей определенностью заявляет: «Граф Л. Н. Толстой, без всякого сомнения, самый крупный современный литературный талант во всем свете» (XI, 138).

Отмежевываясь от критиков, которые превозносили «неподражаемое мастерство» Л. Толстого, отмечали «страшный реализм» в описаниях хода болезни и смерти Ивана Ильича, Лесков властно переносит внимание читателей к главному, «учительному» смыслу произведения, в значительной мере ими упущенному. «Самое страшное» в жизни толстовского героя, по убеждению Лескова, «едва ли заключается в том, на что указывают» (XI, 139). Дело не в описанных Толстым деталях «картины смерти вообще», а в том, что в повести представлена смерть «карьерного человека из чиновничьего круга», человека, привыкшего к пустой и суетной жизни, в которой нет места для раздумья о предстоящем конце. Потому-то ему суждено умирать столь тяжело и мучительно. Ужасно в истории его смерти и совершенное безучастие к боль-

____

17. Там же.

[23]

ному «так называемых образованных людей», не считающих нужным проявить какое бы то ни было внимание ни к самому Ивану Ильичу, ни к его семье.

Естественным и безусловным поэтому представляется Лескову, что «над всем этим бесчувственным сонмищем высоко возвышается и величаво стоит... „куфельный мужик”», который один несет в своей душе «человеческое и человечное» (XI, 145), один являет в отношении к Ивану Ильичу «простое доброе сердце» и готовность послужить другому в несчастье (XI, 154). Только в народной среде, по мысли писателя, не заглохли еще источники добрых чувств, только в ней сохраняются еще естественные связи людей, отношения искреннего участия, «усердия» в помощи.

Та же демократическая тенденция пронизывает собой и целый ряд других, как правило, небольших газетных статей и заметок Лескова о новых произведениях Толстого: «Лучший богомолец» («Новости и Биржевая газета», 1886, 22 апреля), «Откуда заимствован сюжет пьесы графа Л. Н. Толстого „Первый винокур”» («Новости и Биржевая газета» 1886, 9 июня), «О драме Л. Н. Толстого и ее варианте» («Петербургская газета», 1887, 8 февраля). Защищая народные рассказы и пьесы Л. Толстого от обвинений со стороны ортодоксально-православной критики, Лесков с большим знанием дела обнаруживает и демонстрирует в этих статьях генеалогическую зависимость произведений писателя от народных легенд, проложных историй, житийных сказаний. В статье «Лучший богомолец» Лесков замечает: «Тут не только один дух, но один и тот же тон и направление; и вот на этом-то живом сродстве и сходстве и надлежало, кажется, давно остановиться литературным доброжелателям графа...» (XI, 108)). Все литературные параллели в статьях Лескова о Толстом призваны сделать очевидной для широкого читателя эту большую приближенность писателя на новом этапе его умонастроений к народной психологии и нравственности. «Суждение Лескова совершенно справедливо и объясняет в народных рассказах Толстого многое», — замечает современный исследователь. 18

Однако Лесков-критик остается совершенно глух и равнодушен к той важной стороне произведений любимого им писателя, которая связана с отражением в толстовском творчестве кричащих противоречий русской жизни, непримиримости интересов барина и мужика.

С этой точки зрения важно вспомнить, как трактуется Лесковым в его полемической статье «Граф Л. Н. Толстой и Ф. М. Достовский как ересиархи» народный рассказ Л. Толстого «Чем люди живы».

К. Леонтьев со своих откровенно охранительных позиций остро прореагировал на социальные, «антибарские» мотивы, прозвучавшие в этом рассказе. В разговоре Семена и Матрены о посетившем их богатом барине ему претит «проявление недоброго чувства низших к высшему», и потому он винит Толстого в том, что он не представил эту сторону психологии своих героев как отталкивающе греховную, подлежащую осуждению и наказанию.

Лесков совершенно иначе интерпретирует ту же сцену крестьянского разговора о барине. Мотив социального антагонизма в отношениях между простолюдинами и барином им начисто снимается. «Злорадствование, конечно, чувство нехорошее, но его и нет в людях, изображенных графом Толстым с художественным соблюдением верности склада их речи и их простонародного миросозерцания», — возражает писатель К. Леонтьеву. Приводимые в статье критика саркастические реплики крестьян о том, что барин «гладок», что такого «долбней не убьешь», тенденциозно переосмысляются им как якобы сказанные не в «осуждение», а «в рассуждение» и чуть ли даже не в похвалу барину: «„гладок”, ему хорошо, он имеет вероятность долго прожить — больше это ничего не значит», уверяет Лесков читателя, пытаясь в духе своих идеальных устремлений искусственно гармонизировать реально переданные в толстовском рассказе отношения, существующие между барином и мужиком.

____

18. Купреянова Е. Н. Эстетика Л. Н. Толстого. Л., 1976, с. 276.

[24]

В поздних заметках и статьях Лескова о Толстом речь идет не только о произведениях этого писателя, но и о его житейском поведении. С радостным энтузиазмом воспринимает Лесков известие об отказе Л. Толстого от авторских прав при издании его народных рассказов («Ерусланов конь спотыкается»— «Петербургская газета», 1887, 10 марта). В представлении автора статьи это очень важный шаг, продиктованный писателю его истинной любовью к простому народу. Следуя этому примеру, Лесков сам отдает свой новый рассказ «Христос в гостях у мужика» издательству «Посредник» бесплатно. В письме к В. Г. Черткову от 31 марта 1887 г. он заявляет, что и впредь не желает брать денег за свои сочинения, которые эта фирма «найдет полезным издать для народа» (XI, 336).

Активно поддерживает Лесков в газетных статьях и прочие практические действия Толстого, направленные к просвещению и духовному воспитанию народа («Граф Л. Н. Толстой в заботах о народе» — «Петербургская газета», 1887, 23 марта). 19

+ + +

Круг литературных интересов и пристрастий Лескова всегда был очень широк и разнообразен. Высоко ценя таланты Л. Н. Толстого и И. С. Тургенева, писатель в то же время питает глубокие симпатии и к дарованиям других своих современников: И. А. Гончарова, А. Ф. Писемского, С. Н. Терпигорева, посвящает им разного рода литературные рецензии и заметки. Наибольший интерес из этих статей представляет собой рецензия Лескова на цикл очерков С. Н. Терпигорева (Атавы) «Потревоженные тени», явившихся дополнением к книге «Оскудение. Очерки, заметки и размышления тамбовского помещика» (1880).

Рецензия Лескова «Потревоженные тени С. Терпигорева (Атавы), т. II, СПб., 1890», опубликованная на страницах «Исторического вестника» (1890, № 12), написана в свободной публицистической манере и отличается остротой социальной направленности.

Высокая оценка, которая дается в ней очеркам Терпигорева, определяется, в первую очередь, тем, что в глазах Лескова это произведения исторического значения, позволяющие увидеть «с изнанки» провинциальный общественный быт «глухой поры». Именно в сфере этого быта, в которой столь непосредственно обнаружился чрезвычайно низкий нравственный уровень русского общества, поглощенного своекорыстными интересами, по мысли Лескова, и следует искать главные причины пережитого страной «крымского разгрома».

В силу свойственного ему самому критического отношения к современному русскому дворянству, ярко проявившегося задолго до рецензируемых очерков в хронике «Захудалый род» (1874), а незадолго до них — в колоритном рассказе «Старинные психопаты» (1885), Лесков подхватывает у Терпигорева обвинения в адрес именно этого «благороднейшего» общественного сословия. Отвратительные деяния дворян в годы войны, по мысли Лескова, показывают непосредственно связь так называемых «крымских воров» с той общественной средой, из которой они вышли и с которой состояли в «живом, кровном и духовном сродстве».

_____

19. О литературных отношениях Лескова и Толстого см.: Видуэцкая И. П. Л. Толстой и Лесков. Нравственно-философские искания (1880— 1890-е годы). — В кн.: Толстой и литература народов Советского Союза.Ереван, 1978, с. 145—161. О литературных отношениях Лескова и Достоевского см.: Виноградов В. В. Достоевский и Лесков в 70-е годы XIX века. — В его - кн.: Проблема авторства и теория стилей. М., 1961, с. 487—555; Богаевская К. П. Н. С. Лесков о Достоевском (1880-е годы). — В кн.: Литературное наследство. Т. 86. М., 1973, с. 606—620; Пульхритудова Е. М. Достоевский и Лесков (к истории творческих взаимоотношений). — В кн.: Достоевский и русские писатели. М., 1871, с. 87—138; Видуэцкая И. П. Достоевский и Лесков. — Рус. лит., 1975, № 4, с. 127—13

[25]

С воинственно-демократическим пафосом выявляет Лесков антикрепостническую направленность очерков Терпигорева, изображающих ужасные «по своему трагизму» контрасты в дореформенном положении дворян и пребывающих в крепостной неволе крестьян. Для Лескова кощунственна всякая попытка с позиций неославянофильской или какой-либо иной доктрины идеализировать это «ужасное прошлое», для характеристики которого он, как и в рассказе «Старинные психопаты», прибегает к навсегда запомнившимся ему гневным строкам из ранней редакции некрасовской «Родины»: «И хор подавленных и трепетных людей завидовал житью собак и лошадей».

В статьях и рецензиях, посвященных писателям его поколения, Лесков не раз выражал свое возмущение тем, что критика, преклоняясь перед авторитетом «почтенных ветеранов» литературы и даже чрезмерно порой их захваливая, проявляет «излишнюю придирчивость» по отношению к молодым писателям, а порой и относится к ним с непозволительной пренебрежительностью и даже жестокостью («...с каким-то азартом производится идоложертвенное избиение литературных младенцев» (XI, 134), — писал он в статье «О куфельном мужике и проч.»).

К числу молодых писателей «с хорошими дарованиями» Лесков относил Гаршина, Короленко и Чехова.

В «Петербургской газете» (1886, 1 декабря) Лесков публикует статью «Сюрприз сынам противления» о незадолго до этого напечатанной легенде «молодого писателя» Короленко «Сказание о Флоре» 20. Содержание этого аллегорического сказания, повествующего о вооруженном восстании иудейского народа против поработителей-римлян и в то же время порождающего неизбежные ассоциации с борьбой русских революционеров, не могло вызывать у Лескова идейного согласия. Тем ценнее для нас полемика писателя с отзывом В. Буренина на эту легенду, появившимся в «Новом времени» (1886, 28 ноября). Воспротивившись духу и смыслу рассказанного Короленко предания, Буренин позволил себе дать урок автору, «как можно было это иначе закончить». Подобный его шаг расценивается в статье Лескова как совершенно недопустимый и непозволительный. Лесков решительно вступается за суверенитет творческой воли писателя, за ее независимость от какого бы то ни было внешнего давления. «Нет никакого сомнения,— пишет Лесков, — что каждую решительно вещь можно закончить совсем иначе, чем она закончена, но верно и то, что до чужого домысла ни одному автору нет никакого дела и он может стоять на своем месте и отвечать только за то, что им сказано».

Лесков не остается нейтральным по отношению к идее о необходимости активной борьбы с насилием, которую развивает в своем сказании Короленко, вступая в прямой спор с Л. Толстым и его народными сказками. Позиции Толстого для Лескова явно предпочтительнее. И тем не менее Лесков не позволяет себе прямо и безоговорочно объявить в этой заметке одного писателя правым, а другого заблуждающимся. Он ограничивается лишь косвенной критикой «Сказания о Флоре».

____

20. О безусловной принадлежности этой бесподписной статьи Лескову свидетельствует целый ряд ее перекличек с близкими ей по проблематике известными статьями писателя. Ее броское интригующее заглавие явно варьирует название предшествующей ей статьи Лескова: «О рожне. Увет сынам противления». Существенное в контексте рассматриваемой статьи рассуждение о пестроте материала тех «старых источников», из которых почерпнул Короленко сюжет своего сказания, почти дословно совпадает с характеристикой «святоотеческой» литературы в значительно более ранней по времени написания и опубликования статье Лескова: «Граф Л. Н. Толстой и Ф. М. Достоевский как ересиархи». Упрек: «попал, куда не метил» позднее высказывал Лесков в статье «Литературный грех» (1888) в адрес критиков, третирующих молодых писателей. Это еще одно свидетельство принадлежности рассматриваемой статьи Лескову.

Выражаю благодарность Л. Г. Чудновой, обратившей мое внимание на эту статью.

[26]

Лесков указывает на то, что содержание источника, из которого почерпнул сюжет своего аллегорического сказания Короленко (имеются в виду проложные легенды), славится своей затейливой пестротой: «оттуда всегда может быть извлечено, что кому угодно, там есть и за противленье, есть и против противленья». «Молодой писатель», на взгляд Лескова, не проявил необходимой «сноровки» в ответственном деле выбора и именно поэтому поддержал своим произведением «сынов противления» не только из либеральной, но и из революционной среды. Таким образом, желая ограничить правомерность идеи противления исключительно сферой личной морали, Лесков предпринял «коварную» попытку отнести революционное ее звучание в «Сказании о Флоре» за счет литературной неопытности автора, который якобы «попал, куда не метил». Подобный упрек нельзя признать справедливым, ибо мысль о необходимости и оправданности революционного сопротивления насилию выражена во всем художественном строе рассказа Короленко с такой последовательностью, которая не оставляет сомнений относительно осознанности и четкости исходных авторских намерений.

Интерес к творчеству Короленко сохранялся у Лескова до конца жизни. Как явствует из его письма к А. Г. Черткову (от 2 марта 1891 г.), писателю «очень понравились» «Тени» — историческая фантазия Короленко (XI, 577). Это произведение также заключало в себе полемику писателя с толстовской теорией «непротивления злу», однако в «Тенях» она велась с близких Лескову моралистических позиций. Пафос «фантазии» — в поэтическом возвеличении героической личности чудака-философа Сократа, который и в самых трагических для него обстоятельствах (будучи приговоренным к смерти) не изменяет своим принципам, мужественно идет наперекор желаниям темной толпы, продолжает будить совесть своих сограждан, призывать их к поискам правды и истины. Очевидно, характер такого склада не мог не импонировать Лескову, который, как и Короленко, с нетерпением ожидал в эти годы появления в русском обществе смелых, мужественных ‘людей, способных и в крайне неблагоприятной обстановке нравственного разложения верхов сохранять чистоту устремлений и настойчиво искать во «тьме» «источники света».

Уяснить общие особенности многочисленных и разнохарактерных статей Лескова о литературе помогают высказывания писателя о том, в какой мере его удовлетворяли критические статьи о его собственном творчестве. В последние годы жизни Лесков в разговорах с А. И. Фаресовым не раз сетовал на поверхностность суждений о его творчестве: «Говорят о моем языке, его колоритности и народности, о богатстве фабулы, о сконцентрированности манеры письма, о «сходстве» и т. д., а главного не замечают...» 21 В своих критических статьях, будь то обширные обозрения, пространные рецензии или короткие газетные заметки, сам он всегда стремился писать именно о «главном», разумея под этим определенное миросозерцание писателя, одушевляющие его творчество идеи, которые он желал бы внушить возможно большему количеству людей. Значение литературы, по коренному убеждению Лескова, в том, что она воспитывает «умы и сердца», возбуждает в читателях «добрые чувства и честные мысли» (XI, 138—139), активно «переустанавливает» ложные точки зрения, упрочивает влечение к «человечественным» отношениям.

+ + +

О каком бы явлении современной ему литературы и искусства ни писал Лесков, для него всегда была важна личность художника-создателя, так или иначе обнаруживающаяся в его произведении. «Коего он духа»? (XI, 416), какого характера и отношения к людям? Эти вопросы всегда интересовали Лескова. Именно на них отвечает он в целом ряде статей мемуарно-очеркового и полубеллетристического характера, в центре которых личность художника, его чаще всего трудная и даже трагическая судьба.

_____

21. Фаресов А. И. Против течений. СПб., 1904,. с. 379.

[27]

С искренней любовью и глубочайшим уважением к благородной личности великого украинского поэта написан ранний очерк Лескова «Последняя встреча и последняя разлука с Шевченко» («Русская речь», 1861, № 19—20).

Наблюдательный взгляд писателя, навестившего своего больного друга, не случайно выхватывает из деталей его скромной домашней обстановки малороссийский букварь и какую-то другую учебную книгу, над которой продолжает работать поэт, преодолевая мучительные сомнения, дойдут ли его книги до народа? Шевченко в обрисовке Лескова — это поэт-просветитель, - гуманист и патриот, целую жизнь вынашивающий «честную думу» об освобождении родного народа и его образовании. И в час последнего прощания с другом на спокойном, «удивительно благообразном» лице поэта Лесков улавливает «печать тех благородных дум, которые не оставляли его при жизни» (X, 10).

Много позже, в 1886 г. Лесков пишет колоритный рассказ-некролог памяти талантливого иконописца из крестьян Никиты Севастьяновича Рачейскова, послужившего прототипом изографа Севастьяна в повести «Запечатленный ангел»: «О художном муже Никите и совоспитанных ему» («Новое время», 1886, 25 декабря).

В проникнутом большой дружеской теплотой затейливом лесковском повествовании Никита Рачёйсков предстает настоящим, «божьей милостью» артистом, способным исполнить «своими огромными и грубыми на вид ручищами» удивительно тонкую и мелкую иконописную работу. И в то же время этот не лишенный слабостей, порой склонный к рискованным «выходам» человек удивительно духовен. «Честный во всех отношениях» Никита Рачейсков не только сам никогда не сходит с раз избранного пути, не в пример другим изографам, поддающимся соблазнам легкой прибыли, но и живет с верой, что в решительный час все люди способны поступить «по неподкупной совести». Как и герой рассказа «Несмертельный Голован» (1880), он воплощает собой «оригинальную и высоконравственную черту наших простонародных нравов» — уходящее в патриархальное прошлое доверие к человеку, а не к чиновнику, облеченному официальными полномочиями блюсти правосудие и справедливость. История никем не контролируемого разбора оставшихся после его смерти дорогостоящих икон, в ходе которого каждый из заказчиков взял только ему принадлежащую работу Рачейскова, — это своего рода торжество верований «искусного мужика», сообразно с которыми он прожил свою жизнь.

Столь же сочувственно изображается в некрологе «Литературная бабушка» писательница Татьяна Петровна Пассек («Всемирная иллюстрация», 1889, 8 апреля). Двоюродная сестра А. И. Герцена, она оставила, по слову Лескова, «интересные воспоминания» о «своем Саше», теплую привязанность к которому пронесла через всю свою долгую многотрудную жизнь. Мемуарную книгу Т. П. Пассек «Из дальних лет» Лесков считает «самым лучшим и самым замечательным» трудом этой «хорошей писательницы».

Однако внимание Лескова в очерке устремлено не столько на ее собственно литературные заслуги, сколько на ее человеческие свойства. Писательлюбовно характеризует ее ум — здравый и реальный и в то же время мягкий и «уветливый», ее душу, всегда готовую откликнуться на чужое горе, ее бессребреничество, вследствие которого она умерла в нищете.

Лескову импонируют гуманные устремления покойной писательницы: «полная свобода совести и убеждений», «доброжелательство к людям всех пород и наций и забота о наибольшем счастии наибольшего числа людей». Он позволяет себе укорить издательницу детского журнала «Игрушечка» лишь в том, что в этом журнале «бабушки-баловницы» недостаточно освещалось отличие «драгоценного чувства нежности» от «вредоноснейшего по своим последствиям баловства, которое... плодит бессилие и безволье характеров».

Проблема выработки характера сильного и «самообладающего», способного противостоять неблагоприятным и разрушительным внешним влияниям, всегда волновала Лескова. «Тому нет спасения, кто в себе самом, в слабости

[28]

своей натуры носит своего врага», 22 — любил повторять он запомнившиеся ему слова В. Г. Белинского. Особенно большое жизненное значение эта сторона личности — крепость натуры,— по убеждению писателя, имеет для людей творческого труда, одного из самых тяжких, самых ответственных и наименее благодарных.

«Литературный путь, — пишет Лесков в статье о Гончарове («Литературный грех» — «Петербургская газета», 1888, 8 февраля), — поистине есть путь самый тернистый, это по преимуществу путь горя и многоразличных страданий. Ни на каком другом пути человек не претерпевает стольких терзаний, как на литературном пути...». Поэтому от людей, вступающих на эту стезю, требуется особое мужество, особые внутренние силы, твердость натуры.

Размышляя в своих литературно-критических статьях о новых произведениях, Лесков всегда обращает внимание на то, в какой мере автор того или иного из них удовлетворяет высоким нравственным требованиям, которые предъявляет к нему искусство.

Так, в «Русских общественных заметках» («Биржевые ведомости», 1869, 14 декабря) он с удовлетворением пишет об авторе «Детства» и «Отрочества», который «являет нам в своем последнем прославившем его сочинении, в «Войне и мире», не только громадный талант,- ум и душу, но и (что в наш просвещенный век всего реже) большой, достойный почтения характер» (X, 90). «О силе и духе самого творца этого произведения» Лесков с восхищением напишет затем и в статье о романе «Война и мир» (X, 143).

На почве этих раздумий в тексте писем, статей и художественных сочинений Лескова возникают даже особые идиоматические выражения: «литературный характер» и «театральный характер», которые сжато определяют особое лесковское понятие о творческой личности, какой она должна быть.

Например, в письме к А. С. Суворину <март, 1886>  Лесков использует одну из этих оценочных формул, с сочувствием говоря о личности покойного П. К. Щебальского, с которым его связывали долгие годы дружбы. «Петр Карлович — тот, который «Каткову не уважал» и, будучи крайне беден, умел держать перед собою в решпекте даже Леонтьева» (XI, 312). И в заключение этой характеристики (в значительной степени идеализирующей реальный облик этого консервативного литератора-историка, но важной с точки зрения уяснения эстетического и нравственного идеала писателя) следует апологетический вывод: «Как «литературный характер» это был самый благородный и вполне независимый человек и патриот с превосходным тактом» (XI, 312).

В 1884 г. Лесков создает рассказ «Театральный характер», в котором трагическая судьба талантливой провинциальной актрисы осмысливается как некое производное от присущего ей с рождения «театрального» характера, «от которого она не могла освободиться, как от самой себя и, наконец, сделалась его жертвою». В этом рассказе, на долгие годы затерявшемся в незначительном  журнале «Театральный мирок» (1884, № 11—13, 24 и 31), Лесков как и в хрестоматийно известном «Тупейном художнике», раскрывает социально-историческую подоплеку трагизма, печать которого лежит и на характере, и на жизненной судьбе его героини.

Силы Пиамы, дочери мелкого орловского чиновника, рано ощутившей в себе «неодолимое призвание» к сцене, и силы внешних обстоятельств, враждебных этому влечению, изначально неравны, что и сулит трагизм. Против Пиамы и необеспеченность ее домашнего положения (горькое ее сиротство, недоброжелательство пьяницы-отца), и тяжкие условия деятельности в. провинциальном театре, и бытующие в обществе предрассудки, и многое другое.

И тем не менее все ее поведение с детских лет отличается высокой мерой нравственной самостоятельности и прирожденного благородства.

____

22. Стебницкий М. (Н. С. Лесков). Русский драматический театр в Петербурге. «Гражданский брак». — Отечественные записки, 1866, декабрь, кн. I, с. 280.

[29]

Отнятая сердобольными людьми от своего непутевого отца, десятилетняя девочка возвращается домой, чтобы взять под свое доброе покровительства молодую мачеху, защитить ее от грубых отцовских выходок.

Позже сбежавшая из дома на сценические подмостки Пиама отказывается принять помощь богатых меценатов, хотя ей угрожает изгнание из труппы и нищета. «Ее сильный театральный характер, — поясняет автор, — был для нее охраною от всяких низких сделок с жизнью». И в течение последующих лет она постоянно готова к самопожертвованию, к протесту против грубой силы, самоуправно и жестоко вторгающейся в ее жизнь, к защите своего достоинства самыми крайними средствами.

Не случайно и роковая любовь Пиамы к пленившемуся ею князю вспыхивает в ее сердце именно под влиянием известия о том, что он вступился за ее честь, дрался на дуэли, «рисковал за нее своей жизнью». Отныне она видит в нем не обычного светского вертопраха, а человека рыцарски честного и великодушного. Сильная и бескорыстная любовь молодых людей в атмосфере господствующих сословно-иерархических представлений не может быть жизнеспособной. В глазах матери князя Пиама была и остается «самым незначительным существом», «актрискою», которая может быть терпима лишь как «мимолетная забава» ее сына. Деспотическое вмешательство княгини в их отношения неотвратимо влечет за собою мучительные душевные «терзательства» и князя, и Пиамы, а затем и их последовавшие одно за другим самоубийства. Такая подчеркнуто «театральная» развязка рассказа означает не только ужасную гибель, но и моральное торжество героини, сумевшей и в самых жестоких обстоятельствах явить поразительный пример цельности натуры, независимости характера, чистоты чувства, достигающего предельной своей силы, превышающего страх смерти.

+ + +

Собранные в этой книге статьи, очерки и художественные произведения Лескова, посвященные проблемам литературы и искусства, — сравнительно небольшая часть его сочинений такого рода.

Однако и представленный здесь разнохарактерный материал убеждает в том, что литературно-эстетические взгляды писателя заключали в себе немало плодотворных идей, которые были важны и актуальны для его времени и вместе с тем, высказанные «в долготу дней», не утратили своего значения и интереса для современного читателя.

И. В. Столярова

[30]

Цитируется по изд.: Лесков Н.С. о литературе и искусстве. Л., 1984, с. 4-30.

Памятник Н.С.Лескову.

Вернуться на главную страницу Лескова

ХРОНОС: ВСЕМИРНАЯ ИСТОРИЯ В ИНТЕРНЕТЕ

ХРОНОС существует с 20 января 2000 года,

Редактор Вячеслав Румянцев

При цитировании давайте ссылку на ХРОНОС