Родственные проекты:
|
Александр Самсонович Гингер
Гингер Александр Самсонович [1897, Петербург — 28.8.1965, Париж] — поэт. Муж
поэтессы А. С. Присмановой (с 1926).
Достоверных сведений о жизни до эмиграции не установлено. В Париже
обосновался, видимо, в 1921. Один из членов учрежденной В. Я. Парнахом в Париже
«Палаты Поэтов», участник ее первого вечера в кафе «Хамелеон» (7 авг. 1921);
входил и в др. парижские лит.-худож. объединения 1920-х: «Через», «Гатарапак»,
«Кочевье», Союз молодых поэтов и писателей в Париже. Принадлежал к числу «звезд
раннего периода» (Яновский В. С. Поля Елисейские. Книга памяти. Нью-Йорк, 1983.
С. 237) эмигрантской поэзии. Одно стих. Г. («Ветер», 1922) было напечатано в
СССР (Недра. М„ 1924. Кн. 3. С. 132-133).
В издании «Палаты поэтов» вышла в свет первая книга стихов Г. «Свора верных»
(Париж, 1922). Составившие ее 17 стих, свидетельствуют об усвоении уроков
акмеистической школы с ее витальным пафосом и — шире — символистской поэтической
традиции, от которой, однако, автор дистанцируется, подвергая негативному
перетолкованию семантико-стилевые приоритеты, характерные для мифопоэтики
модернизма: «Мой Петербург, родны мне все трущобы / Твоей зловонной, гнилостной
утробы — / Милей душе, чем сказки мудрецов» («Мой Петер-бург», 1913). Вторая
книга стихов Г. «Преданность» (Париж, 1925) уже свидетельствовала о полном
обретении поэтом своей, резко необычной манеры самовыражения, которая, однако,
многих озадачивала своим «юродством» — шокирующим сочетанием сарказма с
шутовством, «крепкой, плавной и органической строки», «высокого тона» — с
«чудачествами, оригинальничаньем, нарочитым косноязычием», «суконными,
умышленными оборотами речи» (Терапиано Ю. Парижские молодые поэты // Своими
путями. Прага. 1926. № 12/13. С. 45). Заключая, что Г. «выразил лирически
физиономию Смердякова», Б. Б. Сосинский (Б. С.), однако, признавал: «Прозаизмы,
вульгаризмы и словесные вывихи у него внутренне оправ-даны. Содержание и форма,
неприемлемые, может быть, в отдельности, воспринимаются как нечто законченное и
цельное в своем соответствии друг другу» (Там же. С. 70). «Растрепанный,
придурковатый», «отчаянный, но жадный стих», по автохарактеристике самого Г.,
был способен к отражению глубокого поэтического волнения, целостного
мировидения, ощущения приятия жизни, передаваемого в одически-торжественной
тональности: «Я пылаю беспрестанной страстью / К дару, к дару, к радостной
земле» («Повесть» // Преданность. С. 44, 45). За нарочитым отвержением
устоявшихся поэтических норм, за пристрастием Г. к словесным «вывертам» и
архаизмам таилось любовное отношение к фактуре русского языка, постижение его
скрытых резервов и возможностей. «Русский язык был его страстью и заботой, едва
ли не главным предметом его раздумий, размышлений и даже раздражений,—
свидетельствует Г. В. Адамович,— Внимание к языку было у него неустанное, а
чутье необыкновенно острое» (Об Александре Гингере // Мосты. 1966. № 12. С.
267).
В 1930-е Г. выступал с единичными прозаическими (рассказ «Вечер на вокзале»
// Числа. Париж, 1930. Кн. 2/3) и экспериментальными опытами («Рассказ
часового», имитация косноязычного сказа // Числа. Париж. 1933. Кн. 9), издал
третью книгу стихов «Жалоба и Торжество» (Париж, 1939), в которой его
индивидуальный поэтический облик выступал окончательно сформировавшимся.
Заключавшее книгу стих. «Сердце» (1937) — один из шедевров эмигрантской поэзии,
признание «о великом, о тайном», осеняющем «безграничное поле любви»; по
замечанию Н. Д. Татищева («Солнце и сердце. О стихах Александра Гингера»), с
этого стих, «начинается новая музыка и новая устремленность к общей
всечеловеческой религиозности» (Возрождение. Париж. 1965. № 168. С. 116).
В кругу российских парижан Г. производил «впечатление блаженного» (Берберова
Н. Курсив мой. Автобиография. М., 1996. С. 533), чудака, что, возможно, помогло
ему, еврею, уцелеть в годы немецкой оккупации: будучи убежденным фаталистом, он
остался в Париже, не скрывался, неоднократно чудом избегал ареста. Считал себя
солнцепоклонником: «Отец мой, солнце, я с тобой сегодня / Лицом к лицу — / К
тебе влекусь любовней и свободней, / Чем сын к отцу» (Памяти Е. А. Баратынского
// Жалоба и Торжество. С. 8) — и буддистом; Г. Газданов передает в этой связи
признания Г.: «Меня всегда привлекало это непрекращающееся пантеистическое
движение, это понимание того, что ничто не важно и что важно все, этот синтез
отрицания и утверждения, который дает нам единственную возможность
гармонического видения мира. Собственно, не мира, а миров, которые возникают,
исчезают, появляются вновь в преображенном виде, и время — это только бессильный
свидетель их бесконечного смещения» (Памяти Александра Гингера // Новый ж. 1966.
Кн. 82. С. 128). Похоронен Г. был по буддийскому обряду.
В послевоенные годы Г. выпустил в свет четвертую книгу стихов «Весть» (Париж,
1957), состоявшую из 12 стих. 1939-55, и итоговый сб. «Сердце. Стихи. 1917-1964»
(Париж, 1965), включавший избранные 36 стих., в большинстве своем из ранее
изданных книг, частично переработанные. В своеобразном риторико-молитвенном
стиле Г., получившем новое развитие в «Вести», обнаруживались параллели как с
поэзией русского авангарда (Ю. П. Трубецкой подмечал «какое-то тайное сродство с
Хлебниковым, даже с Пастернаком» // Новый ж. 1957. Кн. 50. С. 286), так и с
поэзией мысли Баратынского (В. Р. [В. А. Рудинский] // Возрождение. 1957. № 66.
С. 130-131) и с одической стилистикой XVIII в.: «Его традиция дер жавинская и
отчасти футуристическая. Именно поэтому в Париже его как-то чуждались, хотя и
признавали <...> муза Гингера — громкая, важная (в значении не современном, а в
том, которое важности придавалось в 1 8-м веке). Гингер — торжественно вещающий
энтузиаст этой своей важной музы» (Ю. Иваск// Опыты. Нью-Йорк. 1957. Кн. 8. С.
135). Не созвучные основной тематико-стилевой и эмоциональной тональности
эмигрантской поэзии, стихи Г. в ряду творческих опытов его современников —
русских парижан — стояли особняком; Н. Д. Татищев обнаруживал ближайшую аналогию
им не в поэзии, а в живописи М. Шагала, своеобразного двойника Г.: «Оба они
воспринимают этот мир и нашу жизнь под солнцем как некую радостную и невинную
игру <...>. Все в этом искусстве настолько оригинально, что вряд ли кто-нибудь
решится ему подражать <...> оба с первых же шагов нашли себя, свой стиль, как
играющие дети» (Возрождение. 1965. № 168. С. 114).
А. В. Лавров
Использованы материалы кн.: Русская литература XX века. Прозаики, поэты,
драматурги. Биобиблиографический словарь. Том 1. М., 2005, сс. 477-478.
Литература:
Бахрах А. По памяти, по записям: Лит. портреты. Париж, 1980. С. 140-145;
Померанцев К. Сквозь смерть: Воспоминания. Лондон, 1986. С. 53-60;
Терапиано Ю. Лит. жизнь русского Парижа за полвека (1924-74). Париж;
Нью-Йорк, 1987. С. 227-231;
Чагин А. «Насквозь мужественный мир» А. Гингера // Евреи в культуре Русского
зарубежья. Т. 4. Иерусалим, 1995.
|
