Достоевский Федор Михайлович

1821-1881

БИОГРАФИЧЕСКИЙ УКАЗАТЕЛЬ

XPOHOC

ВВЕДЕНИЕ В ПРОЕКТ

ФОРУМ ХРОНОСА

НОВОСТИ ХРОНОСА

БИБЛИОТЕКА ХРОНОСА

ИСТОРИЧЕСКИЕ ИСТОЧНИКИ

БИОГРАФИЧЕСКИЙ УКАЗАТЕЛЬ

ПРЕДМЕТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ

ГЕНЕАЛОГИЧЕСКИЕ ТАБЛИЦЫ

СТРАНЫ И ГОСУДАРСТВА

ЭТНОНИМЫ

РЕЛИГИИ МИРА

СТАТЬИ НА ИСТОРИЧЕСКИЕ ТЕМЫ

МЕТОДИКА ПРЕПОДАВАНИЯ

КАРТА САЙТА

АВТОРЫ ХРОНОСА

Родственные проекты:

РУМЯНЦЕВСКИЙ МУЗЕЙ

ДОКУМЕНТЫ XX ВЕКА

ИСТОРИЧЕСКАЯ ГЕОГРАФИЯ

ПРАВИТЕЛИ МИРА

ВОЙНА 1812 ГОДА

ПЕРВАЯ МИРОВАЯ

СЛАВЯНСТВО

ЭТНОЦИКЛОПЕДИЯ

АПСУАРА

РУССКОЕ ПОЛЕ

Федор Михайлович Достоевский

Ф.М. Достоевский в форме унтер-офицера.
Фотография. 1858 г.

Лесков Н.С.

Ересь Ф.М. Достоевского

В своей речи на Пушкинском празднике 8 июня 1880 г. Достоевский, между прочим, говорил, что наш великий поэт в последний период своей деятельности обнаружил поражающую способность усвоять дух других народов. «Арабские стихотворения Пушкина как будто взяты из самого корана. Под монологом Скупого рыцаря с гордостью подписался бы сам Шекспир»... В этой многосторонности Достоевский видел национальную особенность, состоящую в том, что русский, казалось Достоевскому, может легче немца, француза или англичанина стать «всечеловеком»... «Историческое призвание России, — заключал оратор, — в том, чтобы изречь слово примирения, указать исход европейской тоске. Пусть наша земля — нищая в экономическом отношении; но почему же не ей суждено изречь последнее слово истины? Это предположение может быть названо фантазией, но существование у нас Пушкина дает нам надежду, дает нам право предполагать, что эта фантазия осуществится». В этих, бог весть, насколько сбыточных, но очень добродушных и вполне невинных мечтаниях покойного Достоевского о будущем блаженстве всех народов, благодаря примирительному участию русского «всечеловека», г. К. Леонтьев усмотрел, по крайней мере, две ереси.

Ересь первая: Ф. М. Достоевский верит в прогресс человечества, в будущее блаженство всех народов, в воцарение на земле благоденствия и гармонии, в торжество любви, правды и мира. «Но (замечает г. Леонтьев) даже Градовский догадался упомянуть в своем слабом возражении г. Достоевскому о пришествии антихриста и о том, что Христос пророчествовал не гармонию всеобщую, а всеобщее разрушение (с. 15—16).

Не полное и повсеместное торжество любви и всеобщей правды на земле обещал нам Христос и его апостолы, а, напротив того, нечто вроде неудачи евангельской проповеди на земном шаре, ибо близость конца должна совпасть с последними по-

[113]

пытками сделать всех хорошими христианами...» (с. 14—15). Точно так же, по мнению г. Леонтьева, и трезвая наука должна сказать людям: «лучше никогда не будет». «Одним будет лучше, другим станет хуже. Такое состояние, такие колебания горести и боли — вот единственно возможная на земле гармония! И больше ничего не ждите. Помните и то, что всему бывает конец; даже скалы гранитные выветриваются, подмываются; даже исполинские тела небесные гибнут... Если же человечество есть явление живое и органическое, то тем более ему должен настать когда-нибудь конец». «Ничего нет верного в реальном мире явлений. Верно только одно, точно — одно, одно только несомненно: это то, что все должно погибнуть» (с. 22—23). «Любовь, прощение обид, правда, великодушие были и останутся всегда только коррективом жизни, паллиативными средствами, елеем на неизбежные и даже полезные нам язвы. Никогда любовь и правда не будут воздухом, которым бы дышали, почти не замечая его... Эд. Гартман справедливо говорит, что если бы идеальная цель, преследуемая прогрессом, когда бы то ни было осуществилась, то человечество достигло бы до степени нуля или полного равнодушия ко всем отраслям своей деятельности. Но идеал останется всегда идеалом, человечество может приближаться к нему, никогда его не достигая. Поэтому человечество и не дойдет никогда до того состояния высокого равнодушия, к которому оно постоянно стремится: оно вечно пребудет в состоянии страдания» (с. 26). «Христос,— говорит Леонтьев,— ставил милосердие или доброту личным идеалом; он не обещал нигде торжества поголовного братства на земном шаре» (с. 20). «Человечество XIX века как будто бы отчаялось совершенно в личной проповеди, в морализации прямо сердечной, и возложило все свои надежды на переделку общества, т. е. на некоторую степень принудительности исправления. Обстоятельства, давление закона, судов, новых экономических условий принудят и приучат людей стать лучше...».

«Христианство доказало тщетными усилиями веков, что одна проповедь личного добра не может исправить человечество и сделать земную жизнь покойною и равно для всех справедливой и приятной. Надо изменить условия самой жизни, и сердца поневоле привыкнут к добру, когда зла невозможно будет делать. Вот та преобладающая мысль нашего века, которая везде, слышится в воздухе. Верят в человечество; в человека не верят больше. Г. Достоевский, по-видимому, один из немногих мыслителей, не утративших веру в самого человека» (с. 21—22). Эта «вера в человека» есть вина Достоевского перед правоверием, как понимает таковое г. Леонтьев. Сам г. Леонтьев не верит ни в личный, ни в общественный прогресс человечества. «Так, по его мнению, говорит реальный опыт веков. Так говорит церковь. Так говорят апостолы, так пророчит еванге-

[114]

лие: Будут разбойники, будут Иуды; будут Ироды и равнодушные Пилаты; и под конец не только не настанет всемирного братства, но именно тогда-то и оскудеет любовь, когда будет проповедано Евангелие во всех концах земли» (с. 28—29).

Для полноты представления необходимо сказать, что приведенные сейчас доводы производят большой эффект на единомысленных г. Леонтьеву, которые, ликуя, смело возглашали, будто «это так построено, что ни слова возражения сказать невозможно». Но почему же и для чего сие невозможно? Невозможно де сие потому, что всякое опровержение тяжелой аргументации, которою г. Леонтьев зарядил свое орудие с самой казенной части, будет неудобно, будет якобы равносильно опровержению авторитета св. писания, откуда сделал свой разрушительно-победоносный подбор г. Леонтьев. Но есть основание думать, что эти превозносители г. Леонтьева так же неосновательны, как и сам их излюбленный оратор, и что всему их совокупному правоверию во многом, кажется, недостает здравомыслия.

Мы привели довольно много выдержек из брошюры Леонтьева именно потому, что только в своей полемике против безусловного прогресса человечества он высказывает кое-что довольно здравое и основательное. 1 Бесспорно, что роковые страсти и естественные бедствия, отравляющие жизнь человечества, никогда не дойдут до нуля; бесспорно, что в конце концов нашу планету, а вместе с тем и весь человеческий род когда-нибудь постигнет великая и последняя катастрофа. Но отсюда не следует, что мечта Достоевского о влиянии славян на улучшение международных отношений противоречит прямому и очень ясному пророчеству об ухудшении человеческих отношений под конец света. Дело в том, что г. Леонтьев презирает до кончины земной планеты и человеческого рода чрез длинный, может быть, еще очень длинный ряд веков и тысячелетий, а г. Достоевский берет вероятный, по его мнению, ход событий, в ближайшие столетия. Положим, что какому-нибудь юноше два предсказателя предсказывают разное: один — веселую женитьбу и счастливую брачную жизнь, а другой — тяжелую болезнь и смерть. Оба пророка могут быть правы, ибо их

_____

1. Впрочем, по поводу этих выдержек, чтобы нас за них не упрекали, на всякий случай не излишне сказать, что все они были делом не очень простым и легким. Г-н К. Леонтьев всегда пишет очень пестро, спутанно и безалаберно, но в настоящем своем литературном произведении он все эти свойства усугубил. Пишущему эти строки пришлось несколько раз перечитать всю брошюру для того, чтобы получить возможность систематизировать то, что здесь подается в виде последовательного изложения взглядов и стремлений К. Леонтьева.

Собственно говоря, этого, может быть, и не следовало бы делать, ибо это невыгодно в полемическом отношении, так как г. Леонтьев в предложенном здесь извлечении является более упорядоченным, ежели как он есть в действительности, но это лишь казалось нужным, чтобы выяснить реальное содержание брошюры. (Прим. Н. С. Лескова.)

[115]

предсказания относятся к разным периодам жизни юноши. То же самое и тут: вселенная когда-нибудь разрушится, каждый из нас умрет еще ранее, но пока мы живем и мир стоит, мы можем и должны всеми зависящими от нас средствами увеличивать сумму добра в себе и кругом себя. До идеала мы не достигнем, но если постараемся быть добрее и жить хорошо, то что-нибудь сделаем. Опыт показывает, что сумма добра и зла, радости и горя, правды и неправды в человеческом обществе может то увеличиваться, то уменьшаться, — и в этом увеличении или уменьшении, конечно, не последним фактором служит усилие отдельных лиц. Само христианство было бы тщетным и бесполезным, если бы оно не содействовало умножению в людях добра, правды и мира. Если так, то любвеобильные мечты Достоевского, хотя бы, в конце концов, они оказались иллюзиями, все-таки имеют более практического смысла и плодотворного значения, чем зубовный скрежет г. Леонтьева. Допустим, что России не удастся указать исход европейской тоске (что и вероятно); но все-таки чувство общечеловеческой любви, внушаемое речью Достоевского, есть чувство хорошее, которое так или иначе стремилось увеличить сумму добра в общем обороте человеческих отношений. А это, бесспорно, честно и полезно.

Но, именно, в этой-то космополитической любви, которую Достоевский считает уделом русского народа, и состоит, по мнению г. Леонтьева, вторая ересь Достоевского.

«Я постичь не могу,— рассуждает г. Леонтьев,— за что можно любить современного европейца? Даже большинство бедных европейских рабочих нашего времени так горды, смелы, так несмиренны, так много думают о своем мнимом личном достоинстве, что сострадать можно им никак не по первому невольному движению, а разве по холодному размышлению и натянутому воспоминанию о том, что им, в самом деле, - может быть в экономическом отношении тяжело. Или еще можно жалеть их философски, то есть так, как жалеют людей ограниченных и заблуждающихся» (с. 10—И). «И как мне хочется теперь в ответ на странное восклицание г. Достоевского: ,,О, народы Европы и не знают, как они нам дороги!” воскликнуть от моего лица и от лица немногих, мне сочувствующих: ,,О, как мы ненавидим тебя, современная Европа, за то, что тыпогубила у себя самой все великое, изящное и святое и уничтожаешь и у нас, несчастных, столько драгоценного своим заразительным дыханием!” Если г. Леонтьев ненавидит современную Европу, то это, конечно, его личное дело, но он не может указать основания считать еретиком всякого, кто не разделяет такой широкой и многообъемлющей его ненависти. Правда, византийские полемисты X—XIII веков заповедали не иметь общения с латинами ни в пище, ни в питии, ни в беседе, ни в брачных сношениях, но неужели века озлобления,

[116]

религиозной вражды и взаимных нареканий должны навсегда оставаться образцом в международных отношениях? Истинное христианство, по существу своему, есть религия всемирная, космополитическая. Мало того: космополитизм впервые принесен в мир апостольскою проповедью о том, что в царстве христовом нет различия между эллином и иудеем, варваром и скифом, мужчиною и женщиною, рабом и свободным. Но г. Леонтьев, не довольствуясь книгами Нового Завета, привлекает к делу и творения св. отец, и церковное учение. Хорошо; но даже и в церковной песне на день Пятидесятницы говорится, что человечество, распадшееся на отдельные народы при вавилонском столпотворении, опять воссоединяется апостольскою проповедью: «Егда снисшед языки слия, разделяше языки Вышний. Егда же огненные языки раздаяше, к соединению вся призва».

Мы приводим здесь не только текст св. Писания, но даже церковную песнь для того, чтобы всяк желающий судить Достоевского, стоя даже на чисто церковной точке зрения, мог сам для себя решить: кто ближе к христианству: Достоевский ли с его космополитическою любовью или г. Леонтьев и единомышленные ему с их ортодоксальною ненавистью?

Что же касается лично нас, то голос совести велит нам стоять на стороне Достоевского, а некоторое малое знание духовной литературы поневоле заставляет сомневаться в богословских и церковных познаниях г. К. Леонтьева.

Приведенного, кажется, должно быть довольно, чтобы видеть, насколько суждения и цели Достоевского не были противны ни христианству, ни правильно понятому православию и что возводимое г. Леонтьевым на покойного обвинение в ереси построено на основаниях несостоятельных и ложных.

Впрочем, г. Леонтьев предвидит случай, когда можно принять в любовь и современного европейца, и предначертывает любопытный чин такого приятия, по исполнении коего можно полюбить даже такого пропащего человека, как Гамбетта, которому, впрочем, не раз доводилось снискивать для себя самые одобрительные отзывы редактора «Московских ведомостей». Г. Леонтьев гораздо строже:, по его мнению, Гамбетта «хуже, чем язычник, ибо язычник верит хоть в демонов, которых он считает богами, а Гамбетта "ни во что, кроме самого себя и своей республиканской Франции, вероятно, не верит». «Каким образом,— спрашивает г. Леонтьев,— могу я полюбить даже и Гамбетту?» «Очень простым. Говорят, что один из самых пылких и, конечно, не робких жирондистов, спасаясь от гильотины, пробыл несколько дней в катакомбах (?) и от мучений страха сделался христианином. Вот если бы Гамбетта, вследствие какого-нибудь подобного потрясения, захотел «облечься во Христа» и, питая уже с детства неисцелимую ненависть к атеизму, попал бы не к иезуитам, а к нашему или гре-

[117]

ческому священнику и сказал бы: «Отец мой, я понял теперь,что я ничего не понимал до сих пор. Я понял, что республика вздор, что свобода — изношенная пошлость, что нация наша недостойна больше внимания, и сам себе я кажусь так глуп и так низок, что умираю от стыда и тоски! Научите меня... Обратите меня... Я знаю, что христианину необходимо усилие воли и скромность ума перед вашим учением... Я согласен принять все, даже и то, что мне противно и с чем отвратительная отупелость моего разума, воспитанного верой в прогресс, согласиться не может. Я в принципе решаюсь всякое сочувствие этому смешному, либеральному разуму считать заблуждением, ошибкой, tentation 2» и т. д. «И миропомазался бы, и причастился бы, томясь духовной жаждой, на французском своем языке. «Вечери твоея тайные, ныне причастника мя приими... Не яко Иуда, но яко разбойник». И взял бы просвирочку и подбирал бы, с боязнью согрешить, крошки на ладони своей, и сожалел бы, что в этот день, после приобщения св. Тайн, устав не позволяет ему целовать десницу священника, сделавшего его православным человеком из надменного республиканского пустозвона... Вот, в таком случае я понимаю, что можно было бы полюбить Гамбетту всем сердцем и всей душой, как самого себя...»

Вот это значит христианство всестороннее, полное и всеобъемлющее, которое противупоставляется узкому, «одностороннему» христианству Достоевского и гр. Толстого. И все вышеописанное, от республиканизма до скорби о невозможности в иные дни целовать руки духовного батюшки, все сказано г... Леонтьевым без малейшей шутки (такие серьезные люди не шутят). Так только можно принять иноверца, и в какой мере это приложимо к Гамбетте, в такой же все это относится и ко всякому другому иноверному и инославному лицу, каковы бы ни были его личные свойства. Республиканизм покойного Гамбетты только усиливает его недостоинства, но и Гладстон с его христианским, но несогласным с г. Леонтьевым мнением о вере, и кн. Бисмарк, очевидно, подлежат тому же осуждению — особенно Бисмарк, ибо он (как о нем недавно рассказано), хотя и держится христианского учения в самом широком смысле, но «не признает никакого религиозного формализма». А такая религиозность никуда не годится и ничего не стоит. Но Гамбетта уже умер и даже едва ли ждет в царстве теней г. Леонтьева, так как им ни здесь, ни там вместе быть, очевидно, не пристало. Совет г. Леонтьева может дойти разве только до Гладстона и Бисмарка, из которых последний иногда склонен пошутить и, пожалуй, способен сказать г. Леонтьеву: «Поклонитесь вашему батюшке и поцелуйте ручку»...

____

2. Искушением, соблазном (фр.)

[118]

Теперь переходим к другому еретику, который, на наш взгляд, гораздо сведущее Достоевского в религиозных вопросах и потому гораздо более его ответствен и должен быть судим строже. Рассмотрим обвинения, сложенные г. Леонтьевым на графа Льва Николаевича Толстого 3. [см. ст. Лесков Н.С. Ересь графа Л. Н. Толстого]

_____

3. Пишущий эти строки знал лично Ф. М. Достоевского и имел неоднократно поводы заключать, что этому даровитейшему человеку, страстно любившему касаться вопросов веры, в значительной степени недоставало начитанности в духовной литературе, с которою он начал свое знакомство в довольно поздние годы жизни, и по кипучей страстности своих симпатий не находил в себе спокойности для внимательного и беспристрастного ее изучения. Совсем иное в этом отношении представляет благочестиво настроенный и философски свободный ум графа Л. Н. Толстого, в произведениях которого — как напечатанных, так еще ярче в ненапечатанных, а известных только в рукописях — везде видна большая и основательная начитанность и глубокая вдумчивость. (Прим. Н. С. Лескова.)

[119]

Цитируется по изд.: Лесков Н.С. о литературе и искусстве. Л., 1984, 113-119.

Вернуться к главному меню страницы Ф.М. Достоевского

ХРОНОС: ВСЕМИРНАЯ ИСТОРИЯ В ИНТЕРНЕТЕ

ХРОНОС существует с 20 января 2000 года,

Редактор Вячеслав Румянцев

При цитировании давайте ссылку на ХРОНОС