Диккенс Чарлз

1812-1870

БИОГРАФИЧЕСКИЙ УКАЗАТЕЛЬ

XPOHOC

ВВЕДЕНИЕ В ПРОЕКТ

ФОРУМ ХРОНОСА

НОВОСТИ ХРОНОСА

БИБЛИОТЕКА ХРОНОСА

ИСТОРИЧЕСКИЕ ИСТОЧНИКИ

БИОГРАФИЧЕСКИЙ УКАЗАТЕЛЬ

ПРЕДМЕТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ

ГЕНЕАЛОГИЧЕСКИЕ ТАБЛИЦЫ

СТРАНЫ И ГОСУДАРСТВА

ЭТНОНИМЫ

РЕЛИГИИ МИРА

СТАТЬИ НА ИСТОРИЧЕСКИЕ ТЕМЫ

МЕТОДИКА ПРЕПОДАВАНИЯ

КАРТА САЙТА

АВТОРЫ ХРОНОСА

Родственные проекты:

РУМЯНЦЕВСКИЙ МУЗЕЙ

ДОКУМЕНТЫ XX ВЕКА

ИСТОРИЧЕСКАЯ ГЕОГРАФИЯ

ПРАВИТЕЛИ МИРА

ВОЙНА 1812 ГОДА

ПЕРВАЯ МИРОВАЯ

СЛАВЯНСТВО

ЭТНОЦИКЛОПЕДИЯ

АПСУАРА

РУССКОЕ ПОЛЕ

Чарлз Диккенс

Чарлз Диккенс. Портрет работы У.П.Фриса (1859).

Воропанова М.

«Всеобъемлющее сердце Диккенса»

В «блестящей плеяде... английских романистов» 1, выдвинутых XIX веком, Чарльзу Диккенсу по праву принадлежит одно из первых мест.

Великолепный юморист, он, как никто другой, умел наполнить свои произведения неподдельной веселостью и заставить читателя, даже не очень расположенного к смеху, смеяться вместе с ним и с вы-веденными им на сцену персонажами над причудами их характеров и поведения. Но он был вместе с тем нелицеприятным критиком пороков окружавшего его буржуазного мира...

Сердца богатых и влиятельных людей, если только они оказывались не окончательно застывшими и зачерствевшими, он стремился побудить к деятельному служению добру и справедливости. Его собственное сердце было переполнено любовью — к своим ближним, к семье и друзьям, к английским беднякам — и негодованием по поводу неразумия установленной людьми системы взаимоотношений — той системы, которую он наблюдал в современной ему Англии, а также в Соединенных Штатах Америки и странах европейского континента. «Поистине всеобъемлющее сердце Диккенса, его великолепное сочувствие людям,— вот причина того, что его произведения живы сегодня не меньше, чем в те дни... когда мы не знали лучшего!» — писал в 1912 году, в год столетнего юбилея Диккенса, известный английский писатель, автор эпопеи о Форсайтах Джон Голсуорси.

Диккенс был великим другом и защитником бедняков, неустанно ратовавшим, по его собственным словам, «за то, чтобы условия, в которых они живут, были улучшены, чтобы они получили возможность стать... счастливее и разумнее».

«Я верю в бедняков» — эти слова Диккенса, содержащиеся в одном из его писем 1844 года, можно было бы взять в качестве эпиграфа к его творчеству в целом. В искренности этих слов сомнений быть не может — они рождены всем опытом его жизни и подтверждаются каждой написанной им строкой.

Иллюстрация к рождественским повестям Ч. Диккенса.

Жизнь Диккенса (1812—1870) начиналась вроде бы вполне благополучно — семья имела приличный достаток, и годы раннего детства писателя были безоблачными. Вскоре, однако, позор и нищета обрушились на семью: отец Диккенса попал в долговую тюрьму, и будущий писатель вместо школы был вынужден пойти работать на фабрику ваксы, где его обязанностью стала наклейка этикеток на банки с готовой продукцией. Вот откуда его особая ненависть к эксплуатации детского труда, широко распространенного в Англии, его особое сочувствие к малолетним жертвам английского промышленного и торгового процветания прошлого века.

Выбиться из нужды и стать всемирно известным писателем Диккенсу помог не только счастливый поворот в судьбе отца, но и его собственная энергия и творческая одаренность. Он изучает стенографию и скоро приобретает репутацию «самой быстрой руки» в Лондоне. Став парламентским и газетным репортером, он оказывается в гуще современной жизни. Он чувствует себя обладателем несмет-

_____

1. Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 10. С. 648.

[05]

ных сокровищ — живых наблюдений лиц, характеров, происшествий, которые требуют художественного воплощения и обобщения. Так рождаются его первые произведения — «Очерки Боза» (печатались в периодических изданиях в 1834—1835 гг., вышли отдельной книгой в 1836 г.) и «Посмертные записки Пиквикского клуба» (1836— 1837 гг.), сразу же сделавшие Диккенса знаменитым в Англии. Успех отныне неизменно сопутствует Диккенсу-писателю, но и он оказывается бессилен перед величием его сердца — он не в состоянии отторгнуть его симпатии от среды, его взрастившей, от простых, честных и добрых английских тружеников. Отныне вся его жизнь — неустанный дневной и ночной труд, труд во имя демократической, народной Англии.

«Рождественские повести» Диккенса даже среди его произведений выделяются особой теплотой и сердечностью. Глубокий демократизм Диккенса, определивший связь его нравственно-эстетического идеала со сферой народной жизни, проявляется здесь особенно отчетливо и выразительно.

К созданию «Рождественских повестей» Диккенс приступил уже зрелым мастером — они относятся к 40-м годам XIX века, то есть ко второму десятилетию его творческой деятельности.

К моменту выхода первой из них («Рождественская песнь в прозе», 1843) Диккенс (или Боз — псевдоним, под которым писатель напечатал свои первые очерки и стал известен широким кругам читателей) пользовался уже заслуженной славой не только у себя на родине, в «старой доброй Англии», но и по ту сторону Атлантики, в Соединенных Штатах Америки, нередко еще именовавшихся тогда по традиции Новым Светом.

Уже были написаны и получили признание не только ранние, еще неровные по степени мастерства «Очерки Боза», но и неподражаемые «Записки Пиквикского клуба», покорившие читателя своим искрящимся юмором и всепроникающей, всепобеждающей гуманностью. Были написаны также и социальные романы — «Оливер Твист» (1837—1838) и «Николас Никльби» (1838—1839), «Лавка древностей» (1840) и «Барнеби Радж» (1841). В них Диккенс выступает смелым сатириком, обличителем социальных язв и пороков. Было позади и его путешествие в Америку, триумфальное поначалу, а затем, после опубликования в 1842 году его «Американских заметок», в которых американская демократия показана без прикрас, навлекшее на автора шквал упреков в неблагодарности, предвзятости и чуть ли не островной ограниченности.

В 40-е годы параллельно с написанием повестей рождественского цикла Диккенс работает над большими многоплановыми романами «Мартин Чезлвит» (1843—1844) и «Домби и сын» (1846—1848). В первом из них он дает бой лицемерию и жестокости, рождаемым собственническим принципом организации частной и общественной жизни. Во втором он разоблачает мертвящее, замораживающее воз-действие этого принципа на человека. Воплощение собственнической психологии — мистер Домби — нарисован писателем с такой силой портретной и психологической изобразительности, что английские исследователи творчества Диккенса (Э. Джонсон, X. Далески и др.) сформулировали понятие домбеизма (dombeyism), как особого социально-психологического фактора, определяющего поведение и образ мыслей представителей верхушки английского среднего класса, буржуазии. В то же время в этом романе Диккенс впервые достигает

[06]

почти идеального равновесия юмористического, сатирического и лирического начал. При этом именно лирическое начало, впитав в себя диккенсовское человеколюбие, его страстную веру в неизбежность победы добра над злом, оказывается в конце концов торжествующим. И не только в судьбе победившей отцовскую нелюбовь Флоренс, но и в судьбе самого гордого и чопорного мистера Домби, через целый ряд личных, семейных и деловых катастроф (потеря любимого сына Поля, крушение брака с гордой и холодной красавицей Эдит, банкротство фамильной фирмы) приходящего к победе над собственным «домбеизмом».

Неудивительно, что, внимательно вчитываясь в «Рождественские повести», мы обнаруживаем в них целый ряд мотивов и образов, перекликающихся как с ранними созданиями их автора, так и с романом «Домби и сын» в особенности. Во многом предвещают они также и романы 50—60-х годов — те, что будут еще написаны Диккенсом — «Дэвида Копперфильда» (1850) и «Холодный дом» (1852), «Тяжелые времена» (1854) и «Большие надежды» (1861).

Рождественский цикл Диккенса включает пять повестей: «Рождественская песнь в прозе» (1843), «Колокола» (1844), «Сверчок за очагом» (1845), «Битва жизни» (1846), «Одержимый» (1848).

Диккенс любил рождественские праздники. Он видел в них проявление не столько религиозных чувств народа, сколько его природной доброты и жизнелюбия, незатейливого, но искреннего веселья, без которых жизнь бедняков была бы еще скуднее и печальнее. «Это радостные дни — дни милосердия, доброты, всепрощения,— говорит он устами одного из своих персонажей в «Рождественской песне».— Это единственные дни во всем календаре, когда люди, словно по молчаливому согласию, свободно раскрывают друг другу сердца и видят в своих ближних,— даже в неимущих и обездоленных,— таких же людей, как они сами...».

Англия во времена Диккенса — как, впрочем, и сейчас — праздновала рождество по новому стилю — 25 декабря. Таким образом, этот праздник, совпадая с концом зимнего солнцестояния, предшествовал здесь встрече Нового года. Наступление Нового года, в свою очередь, неизменно связывалось в сознании людей с ожиданием счастливых перемен. И пусть эти ожидания оказывались чаще всего иллюзорными, как иллюзорна была диккенсовская мечта о возможности единения — хотя бы в рамках рождественского праздника — богатых и бедных, о действенной помощи последним со стороны первых, писатель не уставал обращаться к людям с этой проповедью.

Диккенс воспринимал рождество как праздник домашнего очага, поэтому он был особенно мил ему. Диккенс любил веселый открытый огонь — камина или камелька, безразлично,—вокруг которого в рождественский вечер собиралась семья, любил уют комнаты, украшенной ветками омелы или остролиста,—особенно привлекательный зимой, когда за стенами дома идет снег, бушует ветер и сгущается морозный туман. Любил он и традиционный ритуал этих праздников — веселые игры и танцы до или после ужина с обязательной индейкой и пудингом.

Именно поэтому обращение к рождественской теме оказалось для Диккенса столь же естественным, сколь и продуктивным. И началось оно значительно раньше 40-х годов, когда были написаны «Рождественские повести». Уже в «Посмертных записках Пиквикского клуба» есть «Веселая рождественская глава» (XXVIII), в кото-

[07]

рой описывается праздник рождества в усадьбе Мэнор Фарм. И в этом описании есть все — и поцелуи под веткой омелы, сопровождаемые играми и танцами, и исполнение «Рождественского гимна», и сытный ужин. Точно так же и по завершении цикла «Рождественских повестей» Диккенс продолжал ежегодно публиковать рождественские рассказы в издаваемых им журналах.

При всем том, что рождественские повести написаны в рамках определенного жанра, по законам которого автор обязан привести развитие действия к благополучному финалу, Диккенс — благодаря своему несравненному таланту — сумел поднять их над уровнем примитивного рождественского чтива, превратить их в подлинные поэтические шедевры. Их счастливые концовки продиктованы ему не только стремлением развлечь и дать утешение возможно более широкому кругу читателей. В них проявила себя глубинная связь его творчества с фольклорной традицией, с миром волшебной сказки. «Народ любит (или любил) счастливые концы не из слащавого оптимизма — в нем еще не погибла старая мечта о победе над драконом, о торжестве избранника небес»,— справедливо замечает по этому поводу Г. К. Честертон, автор одной из лучших книг, написанных о Диккенсе на его родине.

Как и волшебные сказки, «Рождественские повести» Диккенса отмечены присутствием в них необычного, фантастического, чудесного. Их поэтика сродни поэтике сказок X. К. Андерсена, с которым был лично знаком Диккенс. Сродни она и поэтике прелестной гоголевской «Ночи перед рождеством» — тематическая близость, равно как и родственные черты художественной манеры Диккенса и Гоголя, писателей-современников, неоднократно подчеркивалась советскими исследователями их творчества (А. А. Елистратова, Д. М. Урнов н др.).

Задуманы были «Рождественские повести» как своего рода социальная проповедь. Возмущение Диккенса жестокостью и бесчеловечностью «закона о бедных», принятого английским правительством в 1834 году, и такими его порождениями, как печально знаменитые работные дома, чтение Синей Книги (так назывались в Англии времен Диккенса сборники документов, освещавших внутреннюю жизнь страны) первоначально вызвали у Диккенса желание прямо и непосредственно, в публицистической форме выступить в защиту наиболее страдающей от непосильной эксплуатации и нужды части трудового населения Англии — детей бедняков.

«Я так потрясен Синей Книгой, которую Вы мне прислали,— писал Диккенс в марте 1843 года одному из своих корреспондентов,— что подумываю... написать и как можно дешевле издать брошюру под названием «Обращение к английскому народу в защиту бедных детей» — за собственной подписью, разумеется».

Однако уже через несколько дней Диккенс отказывается от первоначального замысла — он решает обратиться к английскому народу в форме, ему наиболее привычной и послушной,— в форме художественного повествования. «Удар, который я готовлюсь нанести,— сообщает он тому же корреспонденту,— будет ударом парового молота, и в двадцать, нет, в двадцать тысяч раз сильнее, чем если бы я следовал своему первоначальному замыслу».

Этим «ударом» должна была стать, по мнению автора, первая из его рождественских повестей — «Рождественская песнь в прозе». Во второй повести «Колокола» Диккенс еще более сгущает краски, усиливая тем самым воздействие первоначального «удара».

[08]

Здесь очень важно отметить одно обстоятельство. Годы, когда Диккенс создавал эти и последующие за ними повети рождественского цикла, были годами наивысшего подъема чартистского движения в Англии, которое В. И. Ленин характеризовал как «первое широкое, действительно массовое, политически оформленное, пролетарски-революционное движение» 1. И хотя Диккенс никогда не был сторонником открытых революционных действий, уповая прежде всего на нравственный принцип как на фактор, способный преобразовать общество, отсвет чартизма заметен и на произведениях тех лет. Явственен он и в «Рождественских повестях» — в той благородной страстности, с которой писатель защищает английский трудовой люд, не просто выявляя, но прославляя его добродетели, в том яростном негодовании, которое он обрушивает на головы буржуазных ханжей и «сквалыг».

В отличие от прочих опытов Диккенса в малом повествовательном жанре его «Рождественские повести» представляют собой произведения значительного объема. Сам автор объединил их под общим заголовком «Christmas Books» («Рождественские книги»). Современные английские исследователи его творчества (X. Орел, например) относят их к типу «long short story» — «длинного короткого рассказа» (эквивалент развернутой новеллы или повести в русском литературоведческом обиходе).

Эта объемность повествования, этот сравнительный простор были необходимы Диккенсу для того, чтобы дать развернутую характеристику ведущих персонажей повестей — тех, кто должен был пережить процесс душевной трансформации, отказа от ложных ценностей и понятий во имя ценностей и понятий истинных, гуманистических и потому вечных.

По условиям жанра на подобную трансформацию давалась всего одна ночь. Зато это была ночь рождественская, не только не исключающая, но, напротив, предполагающая всякого рода чудесные приключения и превращения — вспомним еще раз гоголевскую повесть-сказку: путешествие кузнеца Вакулы на черте из Диканьки в Петербург и ту чудесную перемену, которая в одну ночь происходит в чувствах гордой и насмешливой красавицы Оксаны.

«Рождественская песнь в прозе» носит подзаголовок «Святочный рассказ с привидениями». Поскольку она названа в заглавии «песнью», Диккенс и главы ее именует соответственно «строфами». Он старается придать гармоническую стройность самому ее построению — реальные бытовые картины первой и пятой, заключительной, глав (или «строф») как кольцом обнимают три центральные главы, исполненные фантастических образов и видений, являющихся во сне центральному персонажу ее, старому «сквалыге» Скруджу.

Этот малопривлекательный персонаж, содержатель одной из многочисленных деловых контор Лондона, представлен автором при первом его появлении на страницах повести как мастер «выжимать соки, вытягивать жилы, вколачивать в гроб, загребать, захватывать, заграбастывать, вымогать...». Неудивительно, что он не любит, просто терпеть не может рождественских праздников с их духом благоволения к людям, их наивным весельем и радостью.

В рождественскую ночь, однако, Скруджу предстоит пережить глубокое нравственное потрясение. В страшном рождественском сне

_____

1. Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 38. С. 305.

[09]

он увидит грядущую одинокую старость, не согретую ни единым лучом человеческого участия, будущую судьбу. Скруджу являются друг за другом три духа — Прошлых, Настоящих и Будущих Святок, они показывают ему картины его прошлой и настоящей жизни. Эти устрашающие видения производят полный и окончательный переворот в душе Скруджа. И пусть кое-кто посмеивался (и продолжает посмеиваться) над этим переворотом — сам Диккенс ни на минуту не теряет веры в его возможность и реальность.

Вторая повесть в рождественском цикле — «Колокола» — в под-заголовке названа «Рассказом о Духах церковных часов». Это самая суровая и гневная повесть среди «Рождественских повестей» Диккенса. Именно в ней Диккенс наносит обещанный «удар» буржуазной жестокости и лицемерию — удар, рассчитанный очень точно, разящий метко и беспощадно. Он обрушивается в ней на ту философию пользы, философию утилитаризма, которую исповедовали английские экономисты и социологи, начиная с Адама Смита и кончая Т. Маль-тусом. Носителем этой бессердечной философии практицизма выступает в «Колоколах» олдермен Кьют, отказывающий беднякам в праве на рождение и вступление в брак, готовый «упразднить» их вместе со всеми их проблемами. Действие повести развертывается на этот раз в новогоднюю ночь. Бедный старик рассыльный Тоби Вэк, прозванный Трухти за свою манеру ходить трусцой, добрый отец и добрый человек (это он дает приют другому отчаявшемуся бедняку Уильяму Ферну и его маленькой сироте-племяннице Лилиен), под влиянием проповеди Кьюта (английские исследователи называют в качестве прототипа этого персонажа одного из реальных политических деятелей эпохи) впадает в состояние тоски и отчаяния. В доброте и невинности своего сердца он принимает за истину то, что Кьют говорит о бедняках, их дурных наклонностях и плачевной участи. И в этом состоянии он поднимается на колокольню, куда его призывают знакомые голоса церковных колоколов, и духи колоколов развертывают перед ним страшные картины будущего — его собственную нелепую смерть, страдания и муки близких людей, которые, как и он, поверили Кьюту и повели себя согласно его проповеди. Малютка Лилиен становится под влиянием нужды продажной женщиной, ее доведенный до отчаяния «дядя Уилл» — поджигателем. «Нынче ночью будут пожары,— сказал он...— Всю зиму будут пожары то там, то тут, чтобы по ночам было виднее». Эта угроза — не авторская фантазия Диккенса, а отражение реальной ситуации, когда выведенные из терпения своим бесправным положением английские батраки сжигали сено, хлеб, хозяйственные постройки в богатых поместьях и фермах. Особенно широко стихия пожаров разлилась по Англии предшествующей появлению «Колоколов» зимой 1843—1844 года.

Как и Скруджа, Тоби Вэка ждет радостное пробуждение: все, что ему привиделось, оказывается только сном, и все кончается опять ко всеобщему удовольствию взрывом самого радостного и доброго веселья. И здесь побеждает народная жизнелюбивая точка зрения, народная мудрость. И здесь «противники рождества» оказываются посрамленными. «Рождественская песнь» обращает противника рождества; «Колокола» его уничтожают»,— замечает по этому поводу Г. К. Честертон.

Повесть «Сверчок за очагом» автор рекомендует читателям как «Сказку о семейном счастье». Действие ее не имеет прямого отно-

[10]

шения к рождественским праздникам, оно падает на «последние дни первого месяца года». Но добрый дух рождественской феерии, дух волшебной сказки живет в ней не менее явственно и свободно, чем в двух первых. Диккенс прямо подчеркивает эту связь, признаваясь в начале второй главы: «А я благословляю сказки, надеюсь, вы тоже, за то, что они хоть как-то скрашивают наш будничный мир!» Уподобление героев и ситуаций хорошо известным сказочным персонажам не раз встречается в тексте повести.

Символами семейного счастья и здесь являются для Диккенса яркий огонь очага и веселые песенки сверчка и чайника, задорно соревнующихся друг с другом. Всегда глубоко поэтичная, обладающая собственным своеобразным ритмом проза Диккенса переходит в стихи в наиболее ответственных моментах, определяющих атмосферу повести, главы которой соответственно называются здесь песенками. Такова песнь чайника в первой главе повести: «Нынче ночь темна, пел чайник, на дороге груды прелого листа, и внизу — только грязь и глина, а вверху 1уман и темнота; во влажной и унылой мгле одно лишь светлое пятно, но это отблески зари — обманчиво оно; небеса алеют в гневе; это солнце с ветром вместе там клеймо на тучках выжгли, на виновницах ненастья; длинной черной пеленою убегают вдаль поля, вехи инеем покрылись, но оттаяла земля; лед не лед, с водой он смешан, и вода и лед — одно; всё вокруг преобразилось, всё не то, чем быть должно; но едет, едет, едет он!»

Он — это возчик Джон Пирибингл, возвращающийся из очередной поездки к семейному очагу, где ждет его милая женушка, ласково именуемая Крошкой, ждут домашнее тепло и уют, созданные и хранимые ее руками. Мнимая измена Крошки чуть было не сокрушила сердце доброго Джона, но он с честью выдержал это испытание с помощью добрых духов домашнего очага.

Не обходится здесь и без обращения к добру черствого эгоиста и собственника: фабрикант Теклтон, который так ненавидел детей — хотя именно они были «источником его благополучия»,— что старался сделать игрушки как можно страшнее и безобразнее, получив чувствительный удар по самолюбию, ищет утешения в семейном кругу Пирибинглов и Пламмеров и сам обнаруживает при этом способность понимания и сочувствия.

Повесть «Битва жизни», названная «повестью о любви», может быть, слишком идиллична даже для Диккенса. По собственному признанию писателя, она создавалась трудно, возможно, потому, что в ней присутствуют автобиографические мотивы, хотя нельзя согласиться с теми критиками, которые видят в повести лишь «игру в алфавит» — в инициалах главных персонажей скрыты инициалы близких Диккенсу людей.

В этой повести речь идет о самоотверженной сестринской любви. В ней действуют также простонародные персонажи, опекающие главных героев и по мере сил содействующие их благополучию и счастью. Нравственный урок этого произведения заключается в опровержении мнения доктора Джедлера о жизни как о нелепой и смехотворной игре. Жизнь—по Диккенсу — серьезна и удивительна.

«Одержимый, или Сделка с призраком», последняя из «Рождественских повестей», возвращает нас к характерному типу рождественской повести с призраками и приключениями. Ее герой старый ученый мистер Редлоу, пожелав забыть прошлые обиды, получает от призрака, ему явившегося, тягостный дар. Вместе с утратой памяти

[11]

о нанесенных ему обидах он теряет также дар любви и прощения. Отныне он осужден рассеивать вокруг себя атмосферу холода, недоверия и враждебности. Он чуть было не расстраивает добрые отношения в дружных семьях бедняков Тетерби и потомственных «стражей и хранителей» старого колледжа Свиджеров, чуть было не лишает последней надежды когда-то обидевшего его друга. Выйти из этого порочного круга персонажам повести, в том числе и самому мистеру Рэдлоу, помогает лишь ничем не смущаемая, не отступающая ни перед какими трудностями доброта человеческого сердца — доброта Милли, жены Уильяма Свиджера. В финале этой повести, являющемся одновременно финалом всей книги, Диккенс дает еще одно описание мирного рождественского праздника — может быть, только чуть более сдержанное по тону, чем прежние:

«Когда все они (персонажи повести. — М. В.) собрались в старой трапезной при ярком свете пылающего камина (обедали рано и другого огня не зажигали), снова из потаенных углов крадучись вышли тени и заплясали по комнате, рисуя перед детьми сказочные картины и невиданные лица на стенах, постепенно преображая все реальное и знакомое, что было в зале, в необычайное и волшебное...»

Таков в общих чертах круг идей и образов «Рождественских повестей» Диккенса. При всей их несомненной самоценности они обретают новую глубину и силу, когда мы рассматриваем их в со-отнесенности с образами диккенсовских романов, создававшихся одновременно с ними и позднее их. Так, философия буржуазного Милитаризма, признающего лишь голые «факты-цифры», на которую писатель обрушивается в «Колоколах», будет вновь атакована им в романе «Тяжелые времена». Бегство Мэрьон («Битва жизни») из дома счастливым своим разрешением оттеняет трагизм той ситуации, которая возникает в «Домби и сыне», когда бегство Эдит, второй миссис Домби, с Каркером, доверенным лицом мистера Домби, разрушит его семейный очаг. А маскарад, предпринятый Эдвардом Пламмером («Сверчок за очагом»), явившимся в родные места в парике и одеждах неизвестного старика, будет повторен другим персонажем Диккенса и опять-таки в драматической ситуации: этим персонажем станет таинственный мистер Дэчери, который поставит себе цель расследовать тайну Эдвина Друда в последнем, оставшемся незаконченным романе Диккенса.

Горячо встреченные как широкими кругами читателей-современников, так и избранной литературной публикой — их поддерживала чартистская пресса, с похвалой, хотя и не безоговорочной, их принял крупнейший писатель Англии У. М. Теккерей,— «Рождественские повести» актуальны и в наши дни. Звучащий в них призыв к доброте, милосердию, взаимопониманию не может не найти живейшего отклика в наших сердцах.

М. Воропанова

[12]

Цитируется по изд.: Диккенс Ч. Рождественские повести. М., 1988, с. 5-12.

Вернуться на главную страницу Диккенса

ХРОНОС: ВСЕМИРНАЯ ИСТОРИЯ В ИНТЕРНЕТЕ

ХРОНОС существует с 20 января 2000 года,

Редактор Вячеслав Румянцев

При цитировании давайте ссылку на ХРОНОС