Беранже, Пьер Жан де

Беранже, Пьер Жан де

> НА ГЛАВНУЮ > БИОГРАФИЧЕСКИЙ УКАЗАТЕЛЬ > УКАЗАТЕЛЬ Б >

	Беранже, Пьер Жан де
1780-1857	БИОГРАФИЧЕСКИЙ УКАЗАТЕЛЬ
XPOHOC ВВЕДЕНИЕ В ПРОЕКТ ФОРУМ ХРОНОСА НОВОСТИ ХРОНОСА БИБЛИОТЕКА ХРОНОСА ИСТОРИЧЕСКИЕ ИСТОЧНИКИ БИОГРАФИЧЕСКИЙ УКАЗАТЕЛЬ ПРЕДМЕТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ ГЕНЕАЛОГИЧЕСКИЕ ТАБЛИЦЫ СТРАНЫ И ГОСУДАРСТВА ЭТНОНИМЫ РЕЛИГИИ МИРА СТАТЬИ НА ИСТОРИЧЕСКИЕ ТЕМЫ МЕТОДИКА ПРЕПОДАВАНИЯ КАРТА САЙТА АВТОРЫ ХРОНОСА Родственные проекты: РУМЯНЦЕВСКИЙ МУЗЕЙ ДОКУМЕНТЫ XX ВЕКА ИСТОРИЧЕСКАЯ ГЕОГРАФИЯ ПРАВИТЕЛИ МИРА ВОЙНА 1812 ГОДА ПЕРВАЯ МИРОВАЯ СЛАВЯНСТВО ЭТНОЦИКЛОПЕДИЯ АПСУАРА РУССКОЕ ПОЛЕ	Пьер Жан де Беранже Бернже. С литографюры Алофа. Рождественский В.А. Мансарда Беранже Ночью прошел дождь. Когда Жюдит * широко распахнула окно, выходящее на крыши Парижа, в чердачную каморку ворвалось раннее прохладное солнце. Цветы на подоконнике запахли остро и назойливо, сливая свой запах с сыростью чуть дымящихся черепиц и горечью дымоходов. Снизу слабо доходил шум просыпающегося города. Два-три голубя медлительным полетом перечеркнули свежевымытую синеву. ____ * Жюдит Фрэр — верная подруга поэта, воспетая им в многочисленных песнях под именем Лизетты. [103] Жюдит быстро перебежала босыми ногами по скрипнувшим половицам, мурлыча под нос, влезла в легкую, во многих местах заплатанную юбчонку. Потом одернула скомканную скатерть и, прежде чем убрать бутылку, посмотрела сквозь нее на свет. Остатки вина на мгновение, загорелись темным рубином. Беранже высунул круглую голову из-под одеяла. Легкие, седеющие волосы утиным пухом смешно торчали из-под туго повязанного фуляра, оберегающего по ночам его раннюю лысину. Он потянулся, хрустнул всеми суставами и только хотел повернуться на левый бок и блаженно закрыть глаза, как острый и пыльный луч заглянул ему в ноздри. Он потянул воздух, зажмурился на мгновение и чихнул — раскатисто и звонко. Жюдит, поднимая с пола туфлю, улыбнулась ему через плечо. — Доброе утро, лежебока! — Доброе утро, дорогая. Ты сегодня, кажется, в отличном настроении. Узнаю мою Лизетту. Если ты наклонишься ко мне, я скажу тебе на ухо что-то забавное. — Глупости! Я наперед знаю все твои секреты. Ты мне лучше скажи, будем ли мы сегодня обедать. — Обедать? Я еще не думал об этом. А разве у нас ничего не осталось? — Глоток вина и полторы лепешки. Ты разве забыл, что мы изволили вчера кутить по случаю дня твоего рождения? — Да, правда, как я мог это забыть! Посмотри, нет ли какой монеты у меня в кармане. — Если господь бог был настолько любезен, что положил ее туда ночью, то я несомненно найду ее там. Но мне кажется... — И ты несомненно права. На небе не очень обеспокоены моими делами. Придется придумывать что-то самому. Право, это труднее, чем написать новую песню. [104] — Ах, если б твои песни кормили нас, как когда-то трубадуров! — Да,, но для этого пришлось бы шататься по замкам, сгибаться пополам в почтительных поклонах перед знатными сеньорами, что при моей комплекции и образе мыслей было бы весьма затруднительно. — Но ты был бы окружен почетом. — Я и так окружен почетом. — Ты? Где же это? В кабачке, среди приятелей, таких же голоштанников, как и ты сам? — А . скажи, почему тогда песенки Беранже распевают на всех площадях Парижа? — Милый, я не об этом говорю. Это не почет, а почти слава. Народ тебя любит — это всем известно. У вельмож твои рифмы стоят поперек горла. Восемь месяцев тюрьмы за маленький сборничек песен — это ли не доказательство твоей дружбы с народом? Королевская юстиция это прекрасно знает.. Но я говорю о другом. Ты бы, например, никогда не мог получить ордена. Кстати, что бы ты сделал, если бы тебе его предложили? Ответил бы новой дерзкой песней? — Ну, если бы это было делом самого Карла Десятого, мне неудобно было бы оказаться невежливым. Я ответил бы учтиво, как и подобает истинному французу: «Ваше королевское величество! Я польщен столь высокой наградой. Но я лишен удовольствия, ее принять, как это мне ни грустно. Я пел свои песни для народа. И только он может благодарить меня за них. А затем, увидев себя в зеркале с вашей звездой на груди, я просто боюсь лопнуть от смеха — чего бы мне вовсе не хотелось. Поберегите награду для более достойных». — О, милый мой! Какое счастье, что тебе никто не предложил этой звезды! [105] — Да, но со мной случилось нечто худшее. Вот сейчас увидишь. И Беранже с лукавой усмешкой вытащил из кармана сюртука, висевшего над постелью, тугой, отливающий глянцем конверт. Пока он расправлял на коленях хрустящий лист, Жюдит, полная любопытства, оперлась подбородком о его плечо. — Боже мой! — воскликнула она вне себя от удивления. — Штамп министерства! — Да, это пишут мне мои давние друзья, которые теперь стали министрами. Видишь ли, они делают мне весьма лестное и выгодное предложение, сразу выводящее нас с тобой из всех наших бедствий. Я получаю место в библиотеке Лувра. Чего уж, кажется, лучше? Но подожди, в конце есть приписка... «И мы надеемся, что ваше поэтическое вдохновение найдет себе достойную тему в великих делах настоящего царствования». Ну, как это тебе нравится? — Мне это совсем не нравится! — Мне тоже. И ты знаешь, как бы я ответил: «Сделайте Францию счастливой, и я буду воспевать вас даром!» — О, Беранже! Милый мой друг! И Жюдит порывисто обняла поэта. Потом, вырвавшись из его объятий, она подбежала к столу и тотчас вернулась с двумя стаканами и лепешкой. — Давай выпьем, что осталось, за то, чтобы быть всегда свободными и любить друг друга! Они чокнулись тихо, почти нежно. А за окном всё шире шумел Париж, и голуби, сверкая крыльями, садились на подоконник. * * * С тех пор прошло немало лет. Так же встает солнце над крышами Парижа, так же воркуют голуби, подби- [106] рая хлебные крошки у окон мансард, но уж другие жильцы поселились в тесной комнатушке под самыми черепицами. Беранже давно чувствует тяжесть прожитых лет на своих плечах. Шире стала его лысина, сутулится спина. Ходит он тяжело, с одышкой, опираясь на неизменную трость. И по старой привычке носит всё тот же длинное полый сюртук, давно вышедший из моды. С недоверием поглядывает он на суетливо бегущих мимо прохожих. Все спешат по делам, у всех свои заботы. И сколько за эти годы проносилось над Францией всяких бурь! Он видел еще мальчишкой пылающие развалины Бастилии, яростные баррикады тридцатого и сорок восьмого годов, он пережил реставрацию короля-торгаша Луи Филиппа, чванливого Карла X, засадившего его в тюрьму за маленький сборник дерзких песен во славу вольнолюбивого народа. И теперь с презрительной иронией взирает на подозрительную республику Луи Бонапарта, в котором уже явственно просвечивает облик будущего узурпатора. Да, годы идут и идут. Новое время, а значит, и новые песни. Но для него они остаются теми же старыми и вечно юными. Народ, трудовой народ Франции, в душе которого, несмотря на все горести и лишения, живет непрестанная жажда свободы и неугасимое веселье, — вот его заветная тема, которой он никогда не изменял и не изменит до конца своих дней. Все знают, какой у него твердый, строптивый характер. Но Беранже давно уже стало душно в узких улицах Парижа, в тесной толпе, охваченной лихорадкой стяжательства. Противно смотреть на пролетающие мимо коляски внезапно возникших богачей, на самодовольные лица монахов, на чиновную знать. Вот уже который год снимает он маленький деревенский домик в ближайших окрестностях столицы, [107] У него там скромная комната с окном в сад, где пышно разрослись посаженные им розы и георгины. Много солнца, много птиц, запаха свежего сена и щебета ласточек под самым карнизом. Живет он уединенно, одиноко, добровольным отшельником, покинувшим соблазны беспокойного города. Слишком многое измени лось кругом. Нет уж лучших друзей, нет на свете и милой, верной подруги Жюдит Фрэр. А всё же любимый и ненавистный Париж тянет его к себе неодолимо. Вот и сейчас с трудом поднимается он по извилистой улочке предместья и останавливается передохнуть перед высоким невзрачным домом. Снимает шляпу, вытирает вспотевшую лысину. И поднимает голову, ища взглядом что-то там, под самой крышей. Да, несомненно, вот оно, это самое окошко, третье с краю, откуда были видны крыши окутанного дымом и в те дни недоброго для него города. Но в этой мансарде, выше пятого этажа, жило его бедное и незабываемое счастье! Беранже минуту-две стоит в глубокой задумчивости. Потом, вздохнув, продолжает свой путь, ничего и никого не замечая вокруг... Позже в своей деревенской комнатушке он настежь распахивает окно. Солнце уже идет к закату, остро пахнут цветы на грядках, длинные тени легли от разросшихся тополей. Где-то далеко лает собака, с реки доносится мирное постукивание вальков. Жадно дышит прохладой его грудь. Он отходит от окна, зажигает свечу на рабочем столе. Перо словно само бежит по бумаге, торопясь обрывками слов и едва понятными кривулями почерка задержать, остановить, спасти от быстро ускользающего времени то, о чем думалось там, в Париже, на узкой, полутемной улице, где навсегда остались его молодые годы... [108] И вот я здесь, где приходилось туго, Где нищета стучалась мне в окно. Я снова юн, со мной моя подруга, Друзья, стихи, дешевое вино... В те. дни была мне слава незнакома. Одной мечтой восторженно согрет, Я так легко взбегал под кровлю дома... На чердаке всё мило в двадцать лет! Пусть знают все, как жил я там когда-то. Вот здесь был стол, а в том углу — кровать. А вот стена, где стих, углем начатый, Мне не пришлось до точки дописать. Кипите вновь, мечтанья молодые, Остановите поступь этих лет, Как в дни, когда в ломбард отнес часы я. На чердаке всё мило в двадцать лет! Лизетта, ты! О, подожди немножко! Соломенная шляпка так мила! Но шалью ты завесила окошко И волосы нескромно расплела. Со свежих плеч скользит цветное платье. Какой ценой свой легкий маркизет Достала ты, — не мог тогда не знать я... На чердаке всё мило в двадцать лет! Я помню день: застольную беседу, Кружок друзей и песенный азарт. При звоне чаш узнал я про победу И срифмовал с ней имя «Бонапарт». Ревели пушки, хлопали знамена, Янтарный пунш был славой подогрет. Мы пили все за Францию... без трона... На чердаке всё, мило в двадцать лет! Прощай, чердак! Мой отдых был так краток. О, как мечты прекрасны вдалеке! Я променял бы дней моих остаток За час один на этом чердаке. Мечтать о славе, радости, надежде, Всю жизнь вместить в один шальной куплет, Любить, пылать и быть таким, как прежде, На чердаке прекрасно в двадцать лет! * _____ * Перевод Вс. Рождественского. [109] Цитируется по изд.: Рождественский В.А. Шкатулка памяти. Новеллы. Л., 1972, с. 103-109. Вернуться на главную страницу Беранже
	ХРОНОС: ВСЕМИРНАЯ ИСТОРИЯ В ИНТЕРНЕТЕ
	ХРОНОС существует с 20 января 2000 года, Редактор Вячеслав Румянцев При цитировании давайте ссылку на ХРОНОС