Ахмадулина Белла

р. 1973 г.

БИОГРАФИЧЕСКИЙ УКАЗАТЕЛЬ

XPOHOC

ВВЕДЕНИЕ В ПРОЕКТ

ФОРУМ ХРОНОСА

НОВОСТИ ХРОНОСА

БИБЛИОТЕКА ХРОНОСА

ИСТОРИЧЕСКИЕ ИСТОЧНИКИ

БИОГРАФИЧЕСКИЙ УКАЗАТЕЛЬ

ПРЕДМЕТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ

ГЕНЕАЛОГИЧЕСКИЕ ТАБЛИЦЫ

СТРАНЫ И ГОСУДАРСТВА

ЭТНОНИМЫ

РЕЛИГИИ МИРА

СТАТЬИ НА ИСТОРИЧЕСКИЕ ТЕМЫ

МЕТОДИКА ПРЕПОДАВАНИЯ

КАРТА САЙТА

АВТОРЫ ХРОНОСА

Родственные проекты:

РУМЯНЦЕВСКИЙ МУЗЕЙ

ДОКУМЕНТЫ XX ВЕКА

ИСТОРИЧЕСКАЯ ГЕОГРАФИЯ

ПРАВИТЕЛИ МИРА

ВОЙНА 1812 ГОДА

ПЕРВАЯ МИРОВАЯ

СЛАВЯНСТВО

ЭТНОЦИКЛОПЕДИЯ

АПСУАРА

РУССКОЕ ПОЛЕ

Белла Ахмадулина

Ахмадулина Белла (Изабелла) Ахматовна (р. 1937), поэтесса, переводчик, эссеист.

Родилась 10 апреля в Москве. Окончила московскую школу. Начала писать еще в школьные годы. Окончила Литературный институт в 1960. Уже первый сборник стихотворений молодой поэтессы "Струна" (1962) привлек внимание читателей.

Далее последовали поэтические сборники "Озноб" (1968), "Уроки музыки"(1969), "Стихи" (1975), "Метель" (1977).

Напряженный лиризм, изысканность форм, уважение к поэтической традиции прошлого ставит ее на совершенно особое место русского поэтического Олимпа.

В 1970-е посетила Грузию и навсегда полюбила ее культуру и поэзию.

Превосходные переводы Ахмадулиной заново открыли российским любителям поэзии стихотворное творчество Н. Бараташвили, Г. Табидзе, И. Абашидзе и других грузинских авторов. Сборники стихов "Свеча" (1977), "Сны о Грузии"(1979) были написаны под влиянием грузинских встреч.

В 1980-е вышли сборники - "Тайна", "Сад", "Избранное".

В 1979 Ахмадулина участвовала в создании литературного альманаха "Метрополь".

Перу Ахмадулиной принадлежат воспоминания о поэтах-современниках, глубокие и оригинальные эссе о А. Пушкине и М. Лермонтове.

В последнее время опубликованы подборки новых стихов "Поездка в город"(1996) - в "Литературной газете" (1996); "Наслаждение в Куоккале" - в "Культуре" (1997). Живет и работает в Москве.

Использованы материалы кн.: Русские писатели и поэты. Краткий биографический словарь. Москва, 2000.

Иллюстрация к сборнику «Свеча»

Ахмадулина Белла (Изабелла) Ахатовна [10.4.1937, Москва] — поэтесса, переводчица.

В 1960 окончила Литературный институт им. М.Горького. Первая книга стихов «Струна» вышла в 1962, за ней последовали «Уроки музыки» (1969), «Стихи» (1975), «Свеча» (1977), «Метель» (1977), «Тайна» (1983), «Сад» (1987), «Побережье» (1991), «Гряда камней» (1995). Ахмадулина начинала в группе т.н. «громких», трибунных молодых поэтов 1960-х, но занимала в ней особое место. Ей никогда не была свойственна открытая публицистичность Е.Евтушенко, масштабный разворот «антимиров» А.Вознесенского, однако по-своему ей близки внутренний динамизм, чувство движения времени, острое ощущение новизны, характерные для поэзии «громких». В ранний период своего творчества она испытывала неистребимую тягу к дороге, открывающей «за далью — даль», новые края, к стремительному, дерзкому движению. В стихотворении «Светофоры» (сб. «Струна») Ахмадулина, постоянно сдерживая себя («Постой, не гони»), все-таки покорялась движению: «О, извечно гудел и сливался, / О, извечно бесчинствовал спор: / Этот добрый рассудок славянский / И косой азиатский напор. / Видно, выход — в движенье, в движенье, / В голове, наклоненной к рулю, / В бесшабашном головокруженье / У обочины на краю».

В последующих сборниках Ахмадулина внешнее движение все заметнее уступает место движению внутреннему, душевной сосредоточенности. Некоторые критики стали даже упрекать ее в камерности, в отрешенности от общих проблем жизни, но, как справедливо заметил латышский поэт Марис Чаклайс, в лирике Ахмадулина «из тонкого, небольшого импульса, зачастую вызванного обыденным поводом, создается сложный поэтический мир, который заключает в себе точно увиденный микромир, глубоко интимное чувство, внутренне выстраданный широкий мир с его жизненными коллизиями» (Дружба народов. 1975. №7. С.246).

Тема творчества, заявленная еще в «Струне», тема рождения прекрасного становится одной из центральных в поэзии Ахмадулиной. Напор творческой страсти и блаженство освобождения от него, связанные с процессом рождения сложной поэтической гармонии, у Ахмадулиной особенно ощутимы в «звукорожденье», в музыке слова, в интонации стиха, сопрягающей физический акт речи с духовной окрыленностью высказывания. В стих. «Однажды, покачнувшись на краю...» она признается: «Я стала жить и долго проживу. / Но с той поры я мукою земною / Зову лишь то, что не воспето мною, / Все прочее — блаженством я зову».

Еще в 1957 Ахмадулина писала: «Влечет меня старинный слог. / Есть обаянье в древней речи. / Она бывает наших слов / И современнее и резче». На формирование неповторимой интонации поэтессы, ее речевого строя, который условно можно, очевидно, назвать барочным, оказали влияние Пушкин и Лермонтов, Ахматова и Цветаева, Пастернак и П.Антокольский, а также грузинская поэзия, которую она много переводила. Одному из наиболее близких ей грузинских поэтов она посвятила стихотворение «Симону Чиковани»(1963).

В сборнике «Струна» интонационный строй оставлял ощущение, что сильное и потенциально глубокое дыхание Ахмадулиной не раскрывается полностью, ритм «забивает» мелодию стиха, паузы задерживают дыхание, делая его несколько стесненным и неровным. В последующих книгах Ахмадулиной синтаксические периоды удлиняются, дыхание становится более глубоким и свободным, ритмика и мелодика стиха более сложными и разнообразными. Литературная ситуация 1960-70-х, связанная с развитием «тихой поэзии», оказалась благоприятной для Ахмадулиной; она способствовала развитию в ее лирике медитативности, но не укротила в ней внутренней подвижности и силы чувств, не примирила поэтессу с обывательской тишиной, что особенно ощущается в поэме «Сказка о Дожде» (1962).

Промокшая до нитки героиня, оставив на крыльце своего неотступного спутника — Дождь, приходит в уютный, респектабельный дом. «Признаться, я любила этот дом. / В нем свой балет всегда вершила легкость. / О, здесь углы не ушибают локоть, / Здесь палец не порежется ножом». Внимание хозяев к «одаренности», камин, вино, хрусталь и шелка располагают, казалось бы, героиню к доброте и всепримиряющей любви, заставляют на время забыть о неприкаянном, оставленном на улице Дожде, с которым никак нельзя быть вместе в таком доме и у таких хозяев. «Я делаюсь все больше, все добрей! / Смотрите — я уже добра, как клоун, / Вам в ноги опрокинутый поклоном!» Ахмадулина не случайно говорит о такой всеобъемлющей, расплывающейся доброте с оттенком ожесточения и горькой иронии, сравнивает себя с клоуном. Дело в том, что в любезностях хозяина и хозяйки, в расспросах гостей героиня почувствовала ритуальность, скрытые за вниманием высокомерие и самолюбование, снисходительность к «одаренностям» не от мира сего, праздное любопытство людей, пресыщенных покоем и уютом, и это вызывает у нее протест, неприятие. Сыграл здесь свою роль и Дождь, который напомнил о себе, как беспокойная совесть, и которого она в конце концов зовет в дом, где он воспринимается хозяевами и гостями чуть ли не как всемирный потоп.

Как художник Ахмадулина чутко ощущает нравственную глухоту эстетствующих хозяев и гостей дома, больше всего заботящихся о своем покое и благополучии. «Хозяин дома прошептал: / — Учти, / Еще ответишь ты за эту встречу! — / Я засмеялась: / — Знаю, что отвечу. / Вы безобразны. Дайте мне пройти».

Кроме «Сказки о Дожде», Ахмадулиной написаны поэмы «Озноб» (1962), «Моя родословная» (1963), «Приключение в антикварном магазине» (1964), «Дачный роман» (1973) и «Недуг» (1995), сценарии «Чистые пруды» и «Стюардесса» (в сотрудничестве с Ю.Нагибиным), несколько очерков («На сибирских дорогах») и рассказов («Бабушка», «Много собак и Собака», «Нечаяние» и др.).

Многие стихи Ахмадулиной посвящены теме дружбы («Мои товарищи», «Гостить у художника», «Рисунок», «Зимняя замкнутость», «Письмо Булату из Калифорнии», «Я думаю: как я была глупа...», «Анне Каландадзе», «Роза» и др.), Ленинграду-Петербургу и его окрестностям («Ленинград», «Посвящение», «Ровно полночь...», «Стена», «Гряда камней» и др.), А.Блоку и др петербуржцам («Бессмертьем душу обольщая...», «Темнеет в полночь и светает вскоре...», «Побережье», «Завидев дом, в испуге безъязыком...», «Дом с башней», «Поступок розы» и др.)

Для Ахмадулиной характерен поиск гармонического взаимодействия между культурой, повседневным бытом и природой. В ее лирике влияние одного поэта уравновешивается влиянием другого, лирическая дерзость, непокорство и экспрессивность Цветаевой «смиряются» спокойной торжественностью Ахматовой, лирический импрессионизм раннего Пастернака в восприятии природы дополняется гармонической пластикой зрелого Пушкина. Подобно тому как это было в поэзии Пастернака, природа в лирике Ахмадулиной все активнее становится живой соучастницей человеческой жизни и творчества. Всматриваясь и вживаясь в нее, поэтесса все отчетливее чувствует и узнает в ней пушкинские черты, которые в ее лирике дают о себе знать пушкинскими образно-стилистическими и ритмико-интонационными реминисценциями: «Вновь грозно-нежен разворот небес / В знак бедствий всех и вместе благоденствии. / День хочет быть — день скоро будет — есть / Солнце-морозный, все точь-в-точь: чудесный»; «Во всем ловлю таинственные знаки, / То след примечу, / То заслышу речь. / А вот и лошадь запрягают в санки. / Коль ты велел — как можно не запречь?» Во многих стихах Таруса и окрестные селения Пачево, Поленово, Алексино, Ладыкино стали для Ахмадулиной своего рода Михайловским, а главным эстетическим ориентиром для нее со временем становится все больше Пушкин.

Статьи Ахмадулиной посвящены в основном Пушкину и Лермонтову, Цветаевой и Ахматовой; воспоминания — Б.Пастернаку, В.Набокову, А.Твардовскому и Е.Винокурову.

М.Ф. Пьяных

Использованы материалы кн.: Русская литература XX века. Прозаики, поэты, драматурги. Биобиблиографический словарь. Том 1. М., 2005, с. 135-137.

Маргвелашвили Г.

Когда на нас глядит поэт

[По поводу книги Ахмадулиной «Сны о Грузии»]

Название этой книги не случайно связано с Грузией. В вей собраны произведения Беллы Ахмадулиной самых разных жанров — стихи и поэмы, переводы и проза, в том числе очерковая и критическая, а также живое, удержанное стенограммой или магнитной записью слово поэта. Грузия же н грузинская поэзия представлены здесь в естественном соседстве с Россией, с ликами и судьбами русских поэтов, от которых и ведет, собственно, свою поэтическую родословную Белла Ахмадулина. У них же — у великих русских поэтов двух слившихся в ее душе столетий — наследует она свою сердечную привязанность к Грузии. Нити этого родства проходят через всю книгу, объединяя стихи о Грузии со стихами, задуманными, написанными или же впервые опубликованными в Грузии. Произведения эти неотделимы, вместе с тем, от других пластов и сфер ее творчества, олицетворяя в целокупности, говоря ее же словами, «непреклонное добро Труда, Свободы, Любви и Таланта», возвещая нам дивной музыкой и гармонией своей благородную повесть о том, как приходит к Человеку «сильная, горячая, вечно прекрасная жизнь и одаряет его своим справедливым, несравненным благом». Целомудренная и мудрая в своей гордой и взыскательной, звонкой и великодушной человечности, Музыка ее поэзии, в какие бы русла она ни выливалась, отыскала Белле Ахмадулиной особое, единственно ей предназначенное и сбывшееся место — и в общем могучем течении русской поэзии, в неразрывной последовательности самых высоких ее гребней, и, конечно же, в созвездии ярчайших поэтических светил нашего времени, нашего века. Связь же со временем, родство с веком у нее в крови и не требует заверений в своем благонадежном существовании. И человеческий идеал, бросающий свет на ее

[05]

поэзию, вернее, светящийся из самой ее сердцевины, излучаемый ею, — это всегда  неповторимое инобытие того бессмертного света, который человечество пронесло, выстраданно и победоносно, через Природу и Историю, через Античность л библейско-евангельские страсти, через Возрождение и штурмы всесветных бастилий, через «век девятнадцатый, железный», по и одухотворенный небывалыми творениями, раздумьями и манифестами, через «конец столетья», когда назрело то, о чем она сама скажет так в своей родословной поэме:

Конец столетья. Резким крен основ.

Волненье. Что там? Выстрел. Мешанина.

Пронзительный русалочий озноб

вдруг потрясает тело мещанина.

Предчувствие серьезной новизну

томит и возбуждает человека.

В тревоге пред-войны и пред-весны,

в тумане вечереющего века

мерцает лбом симбирский гимназист,

и, ширясь там, меж Волгою и Леной,

тот свежий свет так остро-серебрист

и так существенен в судьбе вселенной.

Да, человечество пронесет этот «свежий свет» и передаст с доверием и упованьем Новому небу в Новой жизни в этом поднебесье:

Грянь и ты, месяц первый, Октябрь,

на твоем повороте мгновенном

электричеством бьет по локтям

острый угол меж веком и веком.

Узнаю изначальный твой гул,

оглашающий древние своды,

по огромной округлости губ,

называющих имя Свободы.

И, как прекрасно н точно сказал об этом Павел Григорьевич Антокольский, «Ахмадулина прежде всего внутри истории, внутри необратимого исторического потока, связывающего каждого из нас € прошлым и будущим... Революционный смысл этих строф как будто не нуждается в подчеркивании. Важно установить только одно: Ахмадулина гораздо прямее в своем гражданском пафосе, нежели обычно представляют себе. Еще и еще раз: она внутри истории. На то она и поэт». И она, конечно, могла бы повторить, по праву, мысль, высказанную Борисом Пастернаком Тициану Табидзе, продолженную им затем в переписке с вдовой поэта: «имен-

[06]

но из революционного патриотизма верьте уж лучше себе… Забирайте лучше земляным буравом без страха и пощады, но в себя, в себя. И если вы там не найдете народа, земли и неба, то бросьте поиски, тогда негде искать...» «Разве кто-нибудь из нас так туп и нескромен, чтобы сидеть и думать, с народом он или не с народом? Только фразеры и бесстыдники могут употреблять везде это страшное и большое слово, не заботясь о том, осталось ли у него какое-нибудь значение...» «Все усилия человека должны быть сосредоточены в его деятельности, успешной, смелой и производительной, а остальное доделывает жизнь. В каких-то высших областях существования, каковы любовь (не только женская, но любовь к родине или любовь современников), творчество и пр. это счастие либо дано, либо не дано вовсе, и тут не о чем заботиться, потому что никакими стараниями и хлопотами тут ничего не сделаешь, или это будет подделка». Под этими словами могла бы подписаться и Белла Ахмадулина. Она и подписалась под ними всей своей «успешной, смелой и производительной» деятельностью и своим доверием к жизни (которая и впрямь «доделывает остальное»), своей верностью поэтическому же выражению этого завета, согласно которому надо — «...ни единой долькой не отступаться от лица, но быть живым, живым и только, живым и только до конца». Ведь она же сама при случае выразила по-своему этот поэтический императив:

Мне нравится, что жизнь всегда права,

что празднует в ней вечная повадка —

топырить корни, ставить дерева

и меж ветвей готовить плод подарка.

Что же касается «высших областей существования», в том числе и любви к родине и современникам, то разве в такой скупой, сдержанной и сосредоточенной концовке стихотворения о дальнем и длительном зарубежном путешествии поэта не больше этого счастливого и обязующего дара, чем в иных хладнокровных рифмованных декларациях? —

Ободрав голый локоть о цепкий шиповник весны,

он берет эту ранку на память. Прощай мимолетность.

Вот он дома достиг и, при сильной усмешке звезды,

с недоверием косится на оцарапанный локоть.

Что еще? В магазине он слушает говор старух.

Озирает прохожих и втайне печется о каждом.

Словно в этом его путешествия смысл и триумф,

он стоит где-нибудь и подолгу глядит на сограждан.

[07]

Тут, по сокровенному смыслу целомудренно приглушенных строк, возникает перезвон с классическими переделкинскими строфами, вылившимися в канун Отечественной войны:

...В горячей духоте вагона

Я отдавался целиком

Порыву слабости врожденной

И всосанному с молоком.

Сквозь прошлого перипетии

И годы войн и нищеты

Я молча узнавал России

Неповторимые черты.

Превозмогая обожанье,

Я наблюдал, боготворя.

Здесь были бабы, слобожане,

Учащиеся, слесаря...

Это одна, «лицевая», что ли, сторона жизне-отношения поэта, и она не исключает, а предполагает неприятие бесчеловечного начала на земле. И к тому «русалочьему ознобу», пронзившему «тело мещанина» и мещанства, Поэзия и Музыка добавят поистине уничтожающие удары. И тут тоже прав Павел Антокольский, уточнивший: не просто мещанства, а ничтожества. Или, скажем так: мещанства — не в литературнобытовом только, а в самом безразмерном смысле этого околочеловеческого, возлелюдского, межеумочного порождения, в самой разнообразной его многоликости, в самых многообразных мимикрических его обличиях, с самым широким диапазоном его бездарной и безнравственной самодеятельности — от равнодушия до бешенства, от изобретательнейшего конформизма до скорпионовой жестокости, от домовито-елейного приглашения на казнь до вурдалачьего фашизма, какую бы прописку и какие бы псевдонимы он себе ни избирал...

Но весь этот натиск гневного ямба, дробящего каменья, совершается, как мы знаем, лишь во имя «непреклонного добра Труда, Свободы, Любви и Таланта». И под сенью такого, и чистого, и грозного неба воистину впору встретиться Пушкину с Руставели, Бараташвили с Лермонтовым, Шекспиру с Важа Пшавела, Галактиону с Блоком, Тициану Табидзе с Пастернаком, Шостаковичу с Ладо Гудиашвили, Антокольскому с Симоном Чиковани и Марине Цветаевой с Анной Каландадзе. И растит свои корни, и ветвится родословная, опровергая замкнутость кровного и приветствуя безбрежность духовного родства:

[08]

Вас ли, о, вас ли, Шота и Важа,

в предки не взять и родство опровергнуть?

Ваше — во мне, если в почву вошла

косточка, — выйдет она на поверхность.

...Прочло двадцать два года с тех пор, как «в почву вошла косточка», с тех пор, как Белла Ахмадулина впервые ступила на грузинскую землю. За это время она много-много раз гостила в Грузии и еще больше думала о ней, чувствовала ее вблизи и на расстоянии, ведя молчаливый о ней разговор с Пушкиным и Лермонтовым, с Галактионом и Пастернаком, с Тицианом Табидзе и Симоном Чиковани, а то и громко, вслух, переговариваясь в дни и ночи дружеских бдений с подвластными ее доброй воле сверстниками и товарищами. Она так глубоко познала душу этой земли, возлюби ее плоть, такие заветные страницы ее дум, восторгов и вожделений смогла вычитать, такой законченный образ грузина и Грузии поселила в своем сердце, что мало кто дерзнул бы соревноваться с нею в этом постижении, даже среди нас, грузин. Ибо таков закон своего рода «гносеологической оптики» — быт часто заслоняет бытие, и надобно порою землю и ее людей застать врасплох, с проницательной внезапностью «любви с первого взгляда», или же «с небес поэзии броситься» к ним, чтобы убедиться в их истинной сущности или возродить в себе полноту их познания. И поистине нужно видеть вещие сны, дабы удержать в себе благословенную явь.

А потом ведь есть еще у поэта дар осиливать пути, которые, как и у его инспиратора, неисповедимы. Это и имел в виду Симон Чиковани, когда восклицал, отсылая Белле Ахмадулиной едва ли не самые любимые свои стихи «Армазского цикла»: «Я просто не могу себе представить, что именно эти стихи переведешь не ты. И вот почему. Этот мой микроцикл родился после мцхетских раскопок, открывших могилу двадцатидвухлетней прекрасной девушки. Эти странные и причудливые строфы были для меня попыткой перекинуть мост в прошлое, проникнуть в него. Я почувствовал это прошлое своим воспоминанием. А воспоминание для меня — особый способ постижения современности. Воспоминание рождается чем-то сегодня увиденным, что будит и тянет за собою память. А кто, кроме тебя, может пройти через эти дебри с живым и трепетным ощущением и истории, и современности...»

Что еще сказать об этом? Разве что сослаться на незабываемый день января 1959 года, когда великий грузинский

[09]

ученый Павле Ингороква, как редко кто из своих современников обнявший знаниями и сознанием, душою и «шестым чувством» грузинскую и русскую культуру, увидел опубликованные в «Литературной Грузии» ахмадулинские переводы из Айвы Каландадзе? Он читал их при Симоне Чиковани и при мне в редакции журнала «Мнатоби», и если б можно было передать словами впечатление, этими переводами на него произведенное, наверное, это и было бы высшей благодарностью поэту.

...А сны о Грузии не были бы снами о Грузии, если бы в них не отразились волшебные видения добрососедствующих муз — без этого добрососедства Грузия и грузинское слово не мыслили себя с того, по крайней мере, дня, с которого запечатлен тысячепятисотлетний путь грузинской словесности. Отсюда скупые, но столь любезные грузинскому слуху и духу армянские, абхазские, балкарские страницы этой книги.

И тут пора сказать об одном из главных чудес, совершившихся в этой книге. Силе, вдохновляющей или инспирирующей поэтов, конечно же ведомо, что часто сам дар больше одаренного, что, как правило, явление поэта глубже, шире и чище персонального носителя поэтического дара, хотя именно личная, человеческая основа избранника удостаивается этой инспирации — было бы что возвышать и очищать в ней этой чудодейственной силе. О да. «пока не требует поэта к священной жертве Аполлон», многое в его быту протекает иначе. Но право ссылаться на этот закон имеет лишь тот, кто не таится под сепию закона, в том числе и этого. И вот в этой книге объединены в одну дружную семью не просто разные человеки, а разные поэты и, следовательно, осталось за бортом поэзии все мелкое, суетное, что в жизни могло духовно и душевно разделять их. В этой книге дружны и «одною круговою порукой добра» связаны поэты, возможно, еще вчера, а может, и сегодня не столь уж любезные друг другу или даже друг с другом в своей повседневной жизни. Остались за бортом поэзии и за границами поэтических душ и инстинкты, нет-нет, а дающие себя знать в эгоизме личном или этническом, духовном или практическом. Конечно, это относится лишь к тем, к кому это относится. И пусть любой из живых наших современников, стихи которого попали в круг поэтических видений создателя этой книги, возрадуется и возгордится всякий раз, отмечая свое совпадение с образом поэта, попавшего в этот круг, и пусть он испытает горечь самоуничижения, если поймает себя на несовпадении с этим образом.

[10]

И пусть он и в том, и в другом случае с благодарностью или за поддержкой обратит свои мысли к тем, в этой же книге присутствующим собратьям, которых нет с нами лишь физически, чьи образы могут служить ему вечным и немеркнущим образцом и в те промежутки жизни, когда он не призван еще Аполлоном — Пушкин ли это или Бараташвили, Лермонтов или Галактион Табидзе, Ованес Туманян или Тициан Табидзе, Аветик Исаакян или Георгий Леонидзе, Борис Пастернак или Марина Цветаева, Симон Чиковани или Дмитрий Шостакович. Эта книга в своих чистых и ясных пределах снимает все мнимые противоречия и благословляет все допущенные в эти пределы души на их истинном пути — пути разума и человечности, то есть все того же «непреклонного добра Труда, Свободы и Таланта».

Так вот и сбылись они — сны о Грузин.

Каким же почтительным напутствием предварить еще и сопроводить эту книгу, что сказать еще о ней, пожелав ей доброго пути? Что она — эта книга — отразила свечение и сияние, богатство и щедрость натуры своего творца? Что нашей же благодарностью поэту должна обернуться ее безоглядная благодарность миру — общая ли это наша — планетарного значения — победа над фашизмом, или грузинская речь, двадцать два года дразнящая уста поэта, каждый раз откликавшегося на ее соблазн — своей родной, сказочной красоты, речью? Что ее непоколебимое доверие к Грузии и вечный ей привет мы-то должны воспринимать как адресованные, так сказать, «субстанционной» Грузии, ее бессмертной «форме», как говорил Пастернак об этой «стране неотсроченной краски и ежесуточной действительности», а если и нам, смертным, то лишь как заклинание, внушение, приказ — быть такими, какими обязывает нас быть эта субстанция, эта форма, и какими продолжает видеть нас любящая сестра наша Русская Поэзия... Сказано же в этой книге, хоть и по иному поводу!

Мы все прекрасны несказанно,

пока на нас глядит поэт.

Да глядят на нас вечно очи поэта!..

Георгий Маргвелашвили

[11]

Цитируется по изд.: Ахмадулина Б.А. Сны о Грузии. Тбилиси, 1979, с. 5-11.

Далее читайте:

Письмо сорока двух, Известия. 1993. 5 октября.

Русские писатели и поэты (биографический справочник).

Сочинения:

Сны о Грузии / вступ. статья Г.Маргвелашвили. Тбилиси, 1977;

Избранное: стихи. М., 1988;

Стихотворения. М., 1988;

Звук указующий: Избранные стихи. 1956-1992. СПб., 1996.

Сочинения: [в 3 т. / сост. и подгот. текста Б.Мессерера, О.Грушникова; комм. О.Грушникова]. М., 1997;

Миг бытия: [проза]. М., 1997;

Зимняя замкнутость: Приношение к двухсотлетию А.С.Пушкина. СПб., 1999;

Влечет меня старинный слог. М., 2000;

Пуговица в китайской чашке: Книга новых стихотворений. СПб., 2001;

Блаженство бытия. Стихотворения. М., 2001;

Проза поэта. М., 2001.

Литература:

Марченко А. Страна // День поэзии. М., 1962;

Лесневский С. Не зря слова поэтов осеняют... // Литературная газета. 1962. №106. 4 сент.;

Светлов М. «Струна» Беллы Ахмадулиной // Светлов М. Беседует поэт. М., 1968;

Евтушенко Е. Любви и печали порыв центробежный // Дружба народов. 1970. №6;

Шагинян М. Читая «Уроки музыки»... // Литературная Россия. 1970. 26 июня;

Михайлов А. Открытие Пушкина // Михайлов А. Ритмы времени. М., 1973;

Колмановский Е. Трудно быть поэтом // Звезда. 1976. №3;

Антокольский П. Белла Ахмадулина // Антокольский П. СС. М., 1973. Т.4;

Чупринин С. Белла Ахмадулина: я воспою любовь // Чупринин С. Крупным планом. М., 1983;

Новиков В. Боль обновления // Литературное обозрение. 1985. №1;

Ерофеев Вик. Новое и старое: Заметки о творчестве Беллы Ахмадулиной // Октябрь. 1987. №5;

Мустафин Р. Поиск алгоритма: Заметки о поэзии Беллы Ахмадулиной // Дружба народов. 1985. №6;

Маргвелашвили Г. Когда на нас глядит поэт (Белла Ахмадулина) // Маргвелашвили Г. Когда на нас глядит поэт... М., 1990;

Винокурова И. Тема и вариации: Заметки о поэзии Беллы Ахмадулиной // Вопросы литературы. 1995. Вып. IV.

Березин В. Тяжелый подвиг — быть пылким и возвышенным: [рец. на «Миг бытия»] // Литературная газета. 1997. № 44. 29 окт.

ХРОНОС: ВСЕМИРНАЯ ИСТОРИЯ В ИНТЕРНЕТЕ

ХРОНОС существует с 20 января 2000 года,

Редактор Вячеслав Румянцев

При цитировании давайте ссылку на ХРОНОС