Конрад Аденауэр

1876-1967

БИОГРАФИЧЕСКИЙ УКАЗАТЕЛЬ

XPOHOC

ВВЕДЕНИЕ В ПРОЕКТ

ФОРУМ ХРОНОСА

НОВОСТИ ХРОНОСА

БИБЛИОТЕКА ХРОНОСА

ИСТОРИЧЕСКИЕ ИСТОЧНИКИ

БИОГРАФИЧЕСКИЙ УКАЗАТЕЛЬ

ПРЕДМЕТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ

ГЕНЕАЛОГИЧЕСКИЕ ТАБЛИЦЫ

СТРАНЫ И ГОСУДАРСТВА

ЭТНОНИМЫ

РЕЛИГИИ МИРА

СТАТЬИ НА ИСТОРИЧЕСКИЕ ТЕМЫ

МЕТОДИКА ПРЕПОДАВАНИЯ

КАРТА САЙТА

АВТОРЫ ХРОНОСА

Родственные проекты:

РУМЯНЦЕВСКИЙ МУЗЕЙ

ДОКУМЕНТЫ XX ВЕКА

ИСТОРИЧЕСКАЯ ГЕОГРАФИЯ

ПРАВИТЕЛИ МИРА

ВОЙНА 1812 ГОДА

ПЕРВАЯ МИРОВАЯ

СЛАВЯНСТВО

ЭТНОЦИКЛОПЕДИЯ

АПСУАРА

РУССКОЕ ПОЛЕ

Конрад Аденауэр

Франц Йозеф Штраус

Воспоминания о Конраде Аденауэре

Лишь на Рёндорфской конференции * я окончательно стал воспринимать Аденауэра как выдающуюся политическую фигуру, возвышающуюся над многочисленными претендентами на его пост в рядах консерваторов. Не в последнюю очередь здесь сказывалась и разница в возрасте - разрыв составлял более одного поколения. Среди нас, политиков младшего поколения, участников войны, вообще никто не помнил веймарского политика Аденауэра. Он занимал в те времена посты прусского государственного советника и обер-бургомистра Кёльна, но мне это ни о чем не говорило. Лишь на Рёндорфской конференции бросилось в глаза, что остальные выглядели рядом с ним как разновысокие карлики. Кандидатурой кого-либо из баварцев в качестве возможного претендента на выборах первого канцлера мы не располагали. Единственный, кого мы сочли бы приемлемым, был Ганс Эхард, но сам он не хотел об этом и слышать. Остальные деятели,  которые могли котироваться как вероятные претенденты, хотя и были почтенными, заслуженными людьми, но это были люди не того калибра. Аденауэр импонировал мне уже своим независимым, уверенным поведением. Его личность как бы создавала ощущение твердости характера и решимости, необходимых лидеру, он умел в больших и малых делах энергично использовать необходимые политические средства.

Одевался Аденауэр всегда в высшей степени аккуратно. Как правило, он носил темно-серый костюм с жилетом, изысканный, тоже обычно темно-серый галстук, белую рубашку, безупречного фасона обувь. Тщательно ухоженная прическа, безукоризненно выбритое лицо завершали облик господина с утонченными манерами. Он был чрезвычайно обходителен, а если хотел кого-то привлечь на свою сторону, то способен был продемонстрировать неотразимое обаяние. В то же время он мог обвести собеседника вокруг пальца, уподобляясь - если воспользоваться баварским выражением - самому настоящему "рваному уху". Напитки в доме Аденауэра подавались без излишней щедрости, вино сервировали только к ужину или же по особым случаям, в остальное время выбор ограничивался чаем, кофе или водой. Дамы в его приемной, с которыми он обращался по-отечески вежливо,

[126]

были от него в восторге и просто таяли при виде старого господина. Они считали великой честью и исторической заслугой возможность работать на Аденауэра. Первое место среди них занимала Аннелиза Поппинга, которая поступила к нему на работу, когда он достиг вершины своей карьеры. Глаза ее блестели, когда она смотрела на него. Позднее ей пришлось служить у дряхлеющего Аденауэра, и она трогательно описала в своих воспоминаниях эту "фазу заката".

Мои первые впечатления об Аденауэре относятся к февралю 1 947 года, когда я присутствовал в Кёнигштайне при учреждении Рабочего сообщества ХДС и ХСС Германии. О бывшем обер-бургомистре Кёльна я знал главным образом по многочисленным рассказам Йозефа Мюллера. Скандальная история смещения Аденауэра англичанами с поста кёльнского обер-бургомистра в 1 945 году имела своим следствием то, что в ХДС британской зоны не было "богов", равных ему. Впрочем, серьезных конкурентов ему и в самом деле не было.

В начале 1 947 года еще не было парламентских структур, которые выходили бы за рамки границ отдельных федеральных земель, не было ни Экономического совета, ни Парламентского совета. Тем не менее мы придерживались мнения, что союзные партии отдельных земель - а оформление ХДС как федеральной партии состоялось лишь в 1 950 году - должны наладить тесное взаимодействие и претворить в жизнь достигнутую между Аденауэром, Кайзером и Мюллером договоренность о создании рабочего сообщества. С самого начала было достигнуто согласие, что вести совещания будет старейший участник, который к тому же являлся председателем крупнейшей земельной организации. Когда в конце второго дня речь зашла о выборах председателя Рабочего сообщества, выбор как бы автоматически пал на Конрада Аденауэра.

Избрание Аденауэра председателем было негласно связано с мнением, что председателем комитета межгосударственных отношений - понятие "внешняя политика" в ту пору еще не принято было применять - будет избран Якоб Кайзер. Это рассматривалось как решенное дело, но оказалось, что нас ждет большой сюрприз. Аденауэр, который почти два дня подряд энергично исполнял роль ведущего на переговорах, внезапно выступил с заявлением, что, мол, ему уже за 70 и что он устал, а потому просит заменить его на время на посту председательствующего. Мы все были изумлены, особенно когда он, как бы из последних сил, предложил на роль председательствующего "моего друга Якоба Кайзера". Так Кайзер стал ведущим на переговорах.

Следующий пункт повестки дня - замещение поста председателя комитета межгосударственных отношений. Эрнст Леммер, как и было запланировано, предложил на этот пост Якоба Кайзера. Но тут попросил слова Карл Шpётep, председатель ХДС в Шлезвиг-Гольштейне: он вынужден возразить против избрания Якоба Кайзера. Это повергло присутствующих в смятение. Я был удивлен меньше других: за несколько минут до этого я видел, как Аденауэр сел рядом со Шрётером

[127]

и настойчиво что-то ему втолковывал. Обвинение Шpётepa гласило: Якоб Кайзер несколько недель назад в беседе с хадээсовскими политиками из Берлина вел разговоры о создании "черного рейхсвера". Эта информация не соответствовала действительности, но тем не менее Аденауэр воспользовался ею, чтобы дискредитировать Кайзера.

Собравшиеся онемели от изумления. Аденауэр делает вид, что он потрясен: Якоб Кайзер, мол, был бы в самом деле единственной подходящей кандидатурой, но если дело обстоит так, как сообщил Шpётep, то мы оказали бы "нашему другу Якобу Кайзеру" плохую услугу, избрав его, ибо за этим немедленно последуют соответствующие меры союзной администрации. Теперь придется искать другой выход. Последовала возбужденная, жаркая дискуссия. Один за другим высказывались возмущенные друзья Кайзера, взял слово и он сам, отклонив обвинение и подтвердив свои претензии на этот ведущий пост в союзе ХДС/ХСС. Аденауэр, однако, был тверд и непреклонен. Не удалось даже сформировать дееспособную комиссию для проверки обстоятельств дела. Баварцы предложили, чтобы комитет возглавил Фридрих Вильгельм фон Притвиц унд Гафрон, который с 1928 по 1933 год был германским послом в CШA, а после войны стал заместителем председателя фракции ХСС в баварском ландтаге. Притвицу поручили провести подготовительную работу, но, насколько мне известно, комитет так ни разу и не собрался.

Как-то позднее в разговоре с Карлом Шрётером я вернулся к этому эпизоду в Кёнигштейне. Он подтвердил, что до того момента, когда Аденауэр стал уговаривать его выступить, он и понятия не имел о каких-то планах Якоба Кайзера относительно "черного рейхсвера". Конечно, Кайзер вел разговоры на такие темы, но они сводились к тому, что после возрождения или восстановления германского государства оно могло или даже должно было бы вновь располагать вооруженными силами. Это высказывание Аденауэр исказил, приписав Кайзеру планы создания "черного рейхсвера", и тем самым создал аргумент против Кайзера. Разумеется, можно легко доказать, что Якоб Кайзер в то время все еще исходил из представления о едином германском государстве за вычетом, естественно, территорий восточнее Одера и Нейсе, о таком государстве, которое располагает собственной армией. Этих взглядов Кайзер придерживался вплоть до начала 50-х годов. Позднее, в 1 949 году, Аденауэр "приручил" Кайзера, сделав его федеральным министром по общегерманским вопросам. Тем самым вся история утратила значение, была "подшита в папку архива" и упрятана в один из ящиков письменного стола Аденауэра. Слежка за Якобом Кайзером и способ использования добытой "информации" ничуть не подорвали позиций Аденауэра. Напротив, из этого происшествия он вышел еще более укрепившимся в своем положении. Слишком велик был уже тогда его моральный и политический авторитет, чтобы подобные акции могли нанести ему ущерб.

В налаживании постоянного сотрудничества ХДС и ХСС еще при-

[128]

Прием в Германском музее в Мюнхене 5 октября 1963 года.
(На фото Штраус и Аденауэр)

[129]

нимали участие председатели земельных объединений ХДС из советской зоны оккупации. Среди других мне запомнился министр труда и социального обеспечения земли Саксония-Ангальт д-р Лео Гервеген, брат незадолго до того умершего аббата Ильдефонса монастыря "Мария Лаах". Гервеген с воодушевлением рассказывал о прекрасном взаимодействии с советскими оккупационными властями. Однако три года спустя он оказался в одной из тюрем ГДР. Контраст между его тогдашним воодушевлением и тем, как с ним обошлись после, бросался в глаза и давал повод для горьких иронических реплик. В то время контуры будущего Германии выглядели еще весьма расплывчатыми.

Весьма любопытный эпизод имел место на заседании, на котором от ХСС присутствовали Йозеф Мюллер и я. Он был связан с выступлением офицера американских оккупационных войск, об участии которого нас заранее никто не уведомлял. Аденауэр обратился к незваному гостю: "Кто вы такой?" Офицер сначала не хотел отвечать, но Аденауэр настаивал: "Я хочу знать, кто вы". Тот нехотя признался, что он сотрудник военной администрации во Франкфурте-на-Майне. Тогда Аденауэр со всей решимостью заявил: "Вы должны покинуть зал! Ваше присутствие - это ограничение нашей свободы слова и выражения мнений. Если вы не покинете зал, я прерву заседание и не возобновлю его, пока вы будете оставаться здесь!" Офицер ретировался.

Свой возраст Аденауэр не раз умело использовал как тактическое средство. Тогда еще не было моста через Рейн между Бонном и Бойелем, и Аденауэр, живший в Рёндорфе, вынужден был пользоваться паромом. Когда в сентябре 1 949 года мы собрались в так называемой красной комнате в здании бывшего Парламентского совета (где позднее стал заседать бундестаг), чтобы обсудить вопрос о замещении ряда постов, Аденауэр с большим мастерством использовал возрастной фактор. Мы не должны забывать, говорил он, что ему 73 года, что он "совсем старый человек" и что завтра ему снова предстоит работать весь день. Последний паром отходит через 15 минут, и если он его пропустит, то придется ехать в объезд, через Кёльн, а это лишний час времени, поэтому мы должны отнестись к нему с пониманием. "Так что спокойной ночи, господа", - закончил он, исчезая за дверью. На другой день он был избран федеральным канцлером.

В памяти Аденауэра обстоятельства, связанные с выборами канцлера, несколько затуманились. Исход выборов нельзя было считать абсолютно предрешенным не в последнюю очередь потому, что в рядах ХДС были и возражения против его кандидатуры. Они объяснялись, как оказалось, его высокомерным поведением на посту обер-бургомистра Кёльна. Во всяком случае, он был избран в первом туре большинством лишь в один голос, так что всякий, кто за него голосовал, может утверждать, что именно он внес решающий вклад в избрание Аденауэра. Что Аденауэр сам голосовал за себя, известно. Но один

[130]

голос в свою пользу Аденауэр получил от оппозиции из рядов Баварской партии. Депутат Йоханн Вартнер голосовал за него.

Четырнадцать лет спустя Аденауэр дает прощальный прием в IIIаумбургском дворце; к нему подходит депутат от ХСС Франц Ксавер Унэртль, который стал депутатом бундестага лишь в 1957 году. Унэртль - мясник, хозяин харчевни, почтмейстер, баварский чудак. Но Аденауэр ошибочно принимает его за члена Баварской партии Вартнера. Обращаясь к стоящему рядом депутату от ХСС Фрицу Кемпфлеру, он замечает: "Посмотрите, господин Кемпфлер, этому храброму человеку я обязан своим первым избранием!" Кемпфлер, который относится к своему баварскому "соседу" по избирательному округу с дружелюбной иронией, пытается дать понять Аденауэру, что тот ошибся: "Но, господин федеральный канцлер ... " В это время Унэртль, который хочет помешать ему это сделать, перебивает: "Помолчи-ка, я расскажу федеральному канцлеру, как это было". А затем, обращаясь к Аденауэру, подхватывает его слова, сказанные под влиянием недоразумения, и делает дополнение к ним: "Тогда, в 1949 году, я вовсе не собирался за вас голосовать, господин федеральный канцлер, но мой друг Фриц Кемпфлер сказал мне: "Не можешь же ты подвести великого христианского государственного деятеля Аденауэра, это было бы безответственно", - и я отдал голос за вас, господин федеральный канцлер!" Фриц Кемпфлер, которого представили в столь славном свете, уже не нашел в себе сил возразить. А Аденауэр отошел удовлетворенный тем, что его память так совмещается с историей.

Мастерство тактического маневрирования в сочетании с известной долей бесцеремонности Аденауэр демонстрировал не только в общении с немецкими партнерами и конкурентами. Столь искусно он вел дела и с представителями союзной администрации. Ведь в послевоенное время считалось, что если кто-либо утратил доверие американцев, то должен был, как считалось, смириться с бесповоротным концом своей карьеры; без такого доверия нельзя было добиться ничего. Тем не менее Аденауэр с самого начала вполне сознательно не раз включал в свои расчеты небольшие конфликты с американцами.  Особенно демонстративно он сделал это 21 сентября 1949 г. в замке Петерсберг, где он представил состав своего правительства и где происходила церемония передачи ему оккупационного статуса. Вместо того чтобы остановиться перед ковром, как этого, видимо, ожидали от него верховные комиссары, Аденауэр, не раздумывая, ступил на ковер. Этот жест был понятен каждому, кто знает толк в символике.

Аденауэр всегда считал, что полезно сохранять некоторую напряженность в отношениях с союзниками, демонстрировать определенную толику несогласия, чтобы тем самым поддерживать на максимально высоком уровне цену немецкого мнения, и это блестяще ему удавалось.

В споре с политическим противником Аденауэр также не церемонился и не "миндальничал". С самого начала произошло резкое разме-

[131]

жевание позиций правительства и оппозиции. Инициатором этой поляризации платформ выступал, конечно, Шyмaxep, но было бы несправедливо возлагать на председателя СДПГ всю вину за нее. Аденауэр тоже стремился к поляризации и пользовался ею. Он понял, что она оказывает консолидирующее воздействие на его собственную партию и на коалицию. Жесткая партийно-политическая борьба обостряла чувство локтя в собственных рядах, и лидеру становилось легче осуществлять руководство.

Во время предвыборной кампании 1953 года Аденауэр получил из одного сомнительного источника непроверенную информацию о том, что два активиста социал-демократической партии из Рурской области (одного звали Шарляй, второго - Шpoт) получили якобы солидные денежные суммы в ГДР для подкрепления борьбы социал-демократов против Аденауэра. Эту информацию о крупном пожертвовании из коммунистического источника Аденауэр использовал в одной из своих предвыборных речей во Франкфурте-на-Майне. Сообщение всполошило всех, социал-демократы отчаянно защищались. Дошло до судебного процесса, который завершился полным поражением Аденауэра, но... после выборов. Ему пришлось принести извинения и поставить свою подпись под опровержением, которое по всей ФРГ было расклеено затем на уличных тумбах для объявлений. Социал-демократы, разумеется, использовали свою полную юридическую победу над Аденауэром "на всю катушку".

На нас в ХДС и ХСС эта история произвела крайне неприятное впечатление. В Бонне в узком кругу щекотливая тема обсуждалась в присутствии Аденауэра. Он реагировал на это следующим замечанием: "Господа, конечно, приятного мало, но ведь нам это принесло пользу!" Мы всегда считали, что предвыборная схватка - не место для комплиментов и обмена любезностями, однако реплика Аденауэра поразила нас своим макиавеллизмом. Разумеется, Аденауэр предпочел бы, чтобы его информация оказалась подлинной и он сумел избежать постыдного поражения в суде. Но раз уж случилось иначе, он, недолго думая, пустил в ход свой аргумент о "пользе" происшедшего.

Такую политику конфронтации Аденауэр проводил сознательно во имя сплочения собственного лагеря, во имя того, чтобы и тех избирателей, которых он причислял к своим союзникам, теснее привязать к своей политической партии, к ХДС/ХСС. Порой, однако, создание и развитие новых партий было невозможно предотвратить. Я имею в виду, например, Союз изгнанных и бесправных или Объединение хозяйственного восстановления во главе с Альфредом Лоритцем.

Лоритц, располагавший разнообразными возможностями выдвинуться на политической сцене, был в 1946- 1947 годах министром по делам денацификации в Баварии. В те времена, работая в Шoнгay, я досконально узнал, как он умеет пользоваться приемами демагогии. Ездил он, разумеется, на служебной машине, но неизменно оставлял ее на солидном расстоянии от места заседания, а оставшийся путь проде-

[132]

лывал пешком, демонстрируя скромность и близость к народу. В то же время он беззастенчиво и без удержу занимался агитационной эквилибристикой и хвастался, что, мол, если бы не он, то расстреляли бы всю нацистскую мелкую сошку, а крупную дичь отпустили бы на волю. Лоритцу свойственны были социал-революционные завихрения. Тем не менее его партия ОХВ завоевала на выборах в бундестаг 1949 года 12 мандатов.

Никогда не забуду, какой поднялся кавардак, когда Лоритц взошел на трибуну бундестага. Он имел привычку хватать микрофон, придвигать чуть ли не к самым губам, размахивать им в разные стороны. После того как он сломал один из микрофонов, ибо слишком энергично с ним упражнялся, администрация бундестага распорядилась укрепить на пульте надпись: "Микрофон не трогать". В следующий раз Лоритц снова ухватился за микрофон. Тогда мы, сидевшие в передних рядах, - Тюклен, Егер, Эмиль Кеммер и я - стали скандировать: "Не лапай! Не лапай!" Совершенно разъяренный - это видно было по его лицу, - он отдернул руки. При обсуждении порядка работы бундестага (он и по сей день составляет основу нынешнего статуса) председатель бундестага Герман Элерс, который вел заседание, провозгласил: "На обсуждение ставится параграф 51". Лоритц сделал знак, что просит слова. Штюклен громко произнес: "Господин председатель, по параграфу 51 хочет высказаться Лоритц!" Зал разразился громким хохотом - депутаты знали, что в этом параграфе речь идет о невменяемости как понятии. Элерс сделал Штюклену замечание за нарушение порядка. За время пребывания Элерса на данному посту это было единственное сделанное им замечание, которое ему пришлось затем взять обратно. Рихард Штюклен бился за это до конца. "Вы ведь объявили, что на обсуждение выносится параграф 51, - аргументировал он, - все слышали. Фактом является и то, что Лоритц подал знак, что просит слова, но вы этого не заметили. Я всего-навсего сказал, что по параграфу 51 хочет высказаться Лоритц. Выносить мне за это замечание за нарушение порядка - с вашей стороны злоупотребление вашими полномочиями!" Элерс был вынужден аннулировать замечание.

Аденауэр умел ладить с партиями вообще, а с дружественными партиями в особенности. Он знал их сильные и слабые стороны, понимал, какой к ним нужен подход и как расположить к себе их лидеров. Нас Аденауэр рассматривал как совершенно необходимый элемент для осуществления своих стратегических замыслов и завоевания большинства, а потому никогда не поддавался искушению противопоставить Христианско-социальному союзу конкурентную силу на территории самой Баварии. Для него это было исключено. В этой связи мне живо вспоминается один эпизод конца 50-х годов. Мы летели из Бонна в Берлин на американском военном самолете; Аденауэра сопровождал его сын Макс. Завязался разговор о роли ХСС. Макс Аденауэр по этому поводу сказал, что, как нам должно быть ясно, ХСС живет по милости ХДС; если бы ХДС всерьез развернул свою работу в Баварии, то ХСС

[133]

вскоре исчез бы с политической сцены. Я ответил: "Вы глубоко заблуждаетесь, видно, вы не знаете Баварии, не знаете ХСС. И вообще я должен сказать, что считаю этот разговор в высшей степени неприятным и досадным". На другое утро мы завтракали в гостинице "Герхус" в Берлине - Грюневальде. О разговоре в самолете, который внутренне меня сильно разозлил, я к тому моменту уже почти забыл. Вдруг Аденауэр произнес: "Вчера вечером я потребовал объяснений от моего сына. Я выразил неодобрение его высказываниям. Он принесет вам извинения". Так и произошло.

По отношению к нам Аденауэр постоянно проводил политику невмешательства и честного партнерства и делал это вполне сознательно. Мы для него были тем, чем много лет спустя стала для Коля СвДП (правда, в довольно неудачной политической комбинации). Аденауэр всегда, когда ему было нужно, разыгрывал нашу карту против своей собственной партии ХДС. Он выдвигал на первый план наши интересы или нашу позицию в тех случаях, когда это могло помочь ему в достижении его собственных целей. Уже во время Рёндорфской конференции он обернул себе на пользу позицию ХСС, чтобы окончательно похоронить отвергаемую им идею большой коалиции. В ХСС он видел своего рода рычаг или точку опоры для проведения своей прагматической политики.

Руководство коалиции неуклонно вело дело к тому, чтобы в политической игре сталкивать одну партию с другой. Гельмут Шмидт также пытался проделывать это с СвДП, что под конец обернулось для него неприятностями. Но мы не были и не являемся чисто коалиционной партией; мы представляем собой одновременно и коалиционную, и союзническую партию, так что ХСС выступает здесь в двуединой роли. Аденауэру удобно и легко было проводить правительственную политику при участии ХСС.

Он мог в случае необходимости использовать его и против ХДС, и против СвДП, а если надо - столкнуть одну партию с двумя другими и наоборот. Он имел под рукой несколько инструментов и хорошо владел ими, но играть на них было трудно и даже опасно. Не случайно он согласился предоставить нам три министерских поста. Важную роль при этом сыграло, безусловно, умелое тактическое поведение ХСС в Бонне, вызванное во многом раздражением и гневом. И все же мы ни за что не добились бы с такой легкостью своих целей, если бы Аденауэр поставил своей задачей максимально ограничить причастность ХСС к власти.

Пиния Аденауэра в отношении коалиционных партий определялась соображениями целесообразности. Он пользовался и пряником, и кнутом. К примеру, обхаживал СвДП в тех случаях, когда она была ему нужна, чтобы добиться повиновения от ХДС или ХСС. Но когда разразилась история с журналом "lIIпигель", он начал игру вокруг идеи большой коалиции, чтобы приструнить СвДП.

В искусстве "divide et impera" ("разделяй и властвуй") Аденауэр

[134]

5 января 1963 года Штраус поздравляет Аденауэра с 87-летием

[135]

был большим мастером. Он обладал удивительной способностью внушать каждому посетителю, что он, Аденауэр, высоко ценит советы своего гостя, что ему без них не обойтись, но в тот миг, когда посетитель закрывал за собой дверь, начисто забывал, о чем шла речь. Он умел внимательно слушать собеседника, иногда подключался к ходу его мыслей или перебивал его, если хотел или вынужден был возразить ему или же если его что-то сердило. Аденауэр тщательнейшим образом изучал служебные бумаги и всегда был в курсе всех дел. Он каждый раз знакомился с тематикой вопроса настолько глубоко, чтобы быть информированным и иметь под рукой дельные аргументы.

Характерным для стиля руководства Аденауэра было то, что он старался как можно более ограничивать круг участников или посвященных в то или иное начинание. Петерсбергское соглашение он выработал практически в одиночку. Кабинет он, можно сказать, вообще не информировал; фракции, в том числе ХДС и ХСС, смирились с этим.

Здесь нужно учитывать, что ХСС приобщился к своей позднейшей роли, которую отличала сознательная самостоятельность в формировании внешней и оборонной политики, лишь на протяжении последующих лет. А в те годы для значительного большинства фракции на переднем плане стояла экономическая политика с ее, в буквальном смысле этого слова, заботой о хлебе насущном. Господствовало всеобщее убеждение, что Аденауэр действует правильно, что у него хорошее чутье, чтобы совладать со сложными внешнеполитическими делами, - и он действительно обладал таким чутьем, это не выдумка позднейшего времени.

В зимние месяцы 1 949- 1 950 годов серьезных сомнений по отношению к Аденауэру - к его персоне и к его политике - никто не испытывал, не было и бурных споров, не говоря уж о "бунтах", несмотря на то что Ганс-Петер IIIвapц в своей "Истории эры Аденауэра" именует этот период "зимой тревог наших". Острие критики было обращено скорее против Эрхарда. Как утверждали противники социального рыночного хозяйства, они будто с самого начала говорили, что эта политика обречена на неудачу. Фронт борьбы проходил по той же линии, что и 21 августа 1 949 г.; по-прежнему царил раскол между социальными комиссиями. В число критиков входили также круги ХДС, группировавшиеся вокруг Карла Арнольда, который постоянно находился в натянутых отношениях с Аденауэром. Уже тот факт, что Арнольд выдвинулся из рабочего движения, а Аденауэр, в отличие от него, был сыном прусского унтер-офицера, рейнским консерватором, патриархом, превратившимся в крупного буржуа, вел к противоречиям, которые полностью преодолеть так и не удалось.

Перемена взглядов по тактическим соображениям входила в политический сценарий Аденауэра. Как-то в начале 1 954 года - я был тогда еще молодым министром - он сказал мне, что отныне федеральное правительство должно порвать с прусской традицией, согласно которой германским послом при Святейшем престоле всегда должен

[136]

быть человек евангелического вероисповедания. "Я хотел бы иметь ныне в качестве представителя в Ватикане человека католической веры". Он сослался на то, что и кардинал Фрингс, пользующийся авторитетом в церкви, сказал ему, что настала пора, чтобы католическое правительство, возглавляемое канцлером-католиком, назначило представителя-католика и при Святейшем престоле. Аденауэр заявил мне, что я должен помочь ему, так как протестанты окажут сопротивление, а мы должны общими усилиями сломить его.

Вскоре из ведомства канцлера, которое тогда выполняло и функции министерства иностранных дел, или, говоря по-иному, из министерства иностранных дел, которым тогда еще руководил федеральный канцлер, поступило предложение назначить послом при Святейшем престоле бывшего потсдамского регирунгс-президента Вольфганга Енике, силезца и протестанта, который с 1 946 по 1 950 год был баварским статс-комиссаром и статс-секретарем по делам беженцев.

Щекотливый кадровый вопрос осложнялся еще и тем, что в то время послом на Квиринале был Клеменс фон Брентано, старший брат Генриха фон Брентано, который принадлежал к римско-католической конфессии, а было принято, чтобы эти два поста в Риме занимали представители разных вероисповеданий. Итак, я знакомлюсь с документом правительства, вспоминаю недавний разговор с Аденауэром и прикидываю: он ждет от тебя, чтобы ты сказал: нет, мол, эту кандидатуру я как выразитель интересов католиков поддержать не могу. Я прошу слова, излагаю свои глубочайшие сомнения в целесообразности возврата к этой старой прусской традиции, которая была унаследована рейхом. Трудно сказать, что произойдет, если мы в качестве нашего первого посла направим туда протестанта. Можно потом производить смену конфессий, однако начать следовало бы с решения, предусматривающего католическую кандидатуру. Тут слово взял Аденауэр. Я ждал похвалы и поддержки, но произошло обратное. Я получил такую отповедь, будто высказал нечто совершенно несообразное. Разумеется, нужно назначить господина Енике, разумеется, этот пост должен занять представитель евангелической веры.

Когда спустя несколько недель я спросил Аденауэра о причинах столь внезапной перемены его точки зрения и выразил свое удивление, Аденауэр реагировал совершенно спокойно, без малейшего чувства вины. Настроения друзей из ХДС, принадлежащих к евангелической церкви, и нежелание травмировать их побудили его принять такое решение, пояснил он. Аденауэр хотел избежать ненужного раздражения. Правда, он признал, что должен был заранее предупредить меня о намерении совершить этот поворот на 180 градусов.

Попадая в щекотливое положение, Аденауэр всегда прибегал к помощи своего друга Джона Фостера Даллеса. «Не забывайте о том, что сказал мне господин Даллес», - имел он обыкновение говорить в трудную минуту. Произнес ли госсекретарь CIIIA ту фразу, которая следовала за этим, или же Аденауэр ее придумал - это не имело значения,

[137]

если она подходила к случаю. Однажды, оказавшись в очередной критической ситуации, он схватил лист бумаги и сообщил, что вот он получил депешу - он никогда не говорил "телеграмма" или "письмо", но всегда "депеша", - направленную ему американским государственным секретарем, которую он желает огласить для нашего сведения. Поскольку я сидел совсем рядом, мне было хорошо видно, что "депеша" представляла собой меню боннского отеля-ресторана "Кёнигсхоф". После заседания я сказал ему, что когда он в следующий раз получит депешу от Фостера Даллеса, то ему следовало бы прикрыть ее так, чтобы никто не заметил, что на самом деле это меню. Аденауэр принял замечание с юмором, ни в коей мере не производя впечатления человека, пойманного с поличным. Он не счел нужным отнекиваться или оправдываться.

В арсенал политического стиля Аденауэра входила лаконичная манера выражения. В политике у него было немного друзей. Важнейшим исключением был Роберт Пфердменгес. Питал он слабость и к ряду депутатов из других партий. Одним из его любимцев был лидер коммунистов Макс Рейман, которого он знал еще с веймарских времен. Рейман был неплохим оратором, обладавшим чувством юмора. Он и Аденауэр перебрасывались риторическими мячами, обращались друг с другом с иронией. К примеру, старик говорил: "Я знаю, что Рейман приказал бы меня повесить, если бы коммунисты пришли к власти". При всей противоположности политических позиций между ними существовала как бы связующая нить непринужденного взаимопонимания.

В то же время председателя СДПГ Шyмaxepa Аденауэр ни во что не ставил. Рассказывают, что однажды в 1 947 году им пришлось вместе лететь в Берлин, так они не только словом не обмолвились, но даже не взглянули друг на друга за время полета. Как мне кажется, этот эпизод точно характеризует взаимоотношения между ними. Аденауэр уважал Вильгельма Хёгнера и легко находил общий язык с Карло Шмидом, человеком, высоко ставившим авторитет и интересы государства.

Это же можно сказать и о Герберте Венере; причина здесь, видимо, в том, что оба они были великими реалистами и имели на действительность трезвый взгляд, хотя и с разных точек зрения. К Эриху Оленхауэру, против которого лично он ничего не имел, Аденауэр относился равнодушно. Он уважал Фрица Эрлера и поначалу имел также хорошее мнение о Вилли Брандте, который какое-то время находился на крайне правом фланге СДПГ и был весьма решительным правящим бургомистром Берлина.

Такого рода оценки по отношению к отдельным деятелям ничего не меняли в предельно негативной характеристике, которую Аденауэр давал СДПГ. Свое подлинное мнение о социал-демократической партии он выразил 7 июля 1957 г. в Нюрнберге в формулировке, которая, став знаменитой, принесла ему немалые неприятности: он сказал, что победа СДПГ означала бы закат Германии. Аденауэр выразил то,

[138]

что думал на самом деле. Приход СДПГ к власти в его понимании означал утрату связи Федеративной республики с Западом, рискованное испытание германского нейтралитета и тем самым прямую опасность втягивания в зону влияния Советского Союза.

Аденауэр проявлял исключительную ловкость, когда надо было тактическими контрмерами вывести противника из игры или по крайней мере заставить соблюдать нейтралитет. Так, он предложил Объединению немецких профсоюзов ввести право участия в управлении для предприятий горнодобывающей промышленности - чего он, согласно правилам, введенным британскими оккупационными властями в своей зоне, все равно не мог бы избежать, - и тем самым вбил клин между объединением профсоюзов и СДПГ в области важных внешнеполитических вопросов; В известном смысле канцлеру даже удавалось заставить профсоюзы занять позицию против СДПГ, во-первых, в связи с Петерсбергским соглашением и, во-вторых, в связи с завершением демонтажа. В начале 50-х годов часть профсоюзов, согласно утверждению председателя ОНП Кристиана Фетте, выступила за создание будущего бундесвера и тем самым продемонстрировала понимание государственных интересов, что заслуживает уважения.

С предшественником Фетте, Гансом Бёклером, Аденауэр поддерживал самые теплые личные отношения, между этими двумя стариками существовало товарищество особого рода. Их связывали воспоминания о временах Веймарской республики, когда оба они противостояли угрозе справа. Их объединяли и переживания, связанные с преследованиями в третьем рейхе. Они считали своей общей задачей спасти лежавшую в развалинах Рурскую область, включая и борьбу против ее демонтажа. Коротко говоря, Аденауэр слыл - и это было важно для его отношений с ОНП - крупным христианско-социальным политическим деятелем, а не выразителем "капиталистической" политики, как Людвиг Эрхард.

В стратегических целях, чтобы внести раскол между СДПГ и профсоюзами (что позднее не удавалось ни одному канцлеру от ХДС), Аденауэр использовал то обстоятельство, что интересы профсоюзов и требования их "клиентуры" трудно было совместить с целым рядом политических постулатов СДПГ. Аденауэр указал на это своим друзьям в ОНП. Здесь, однако, нельзя забывать и об успешной экономической политике Эрхарда: Эрхард выковал то оружие, которым затем воспользовался Аденауэр. Если бы не успехи Эрхарда, то Аденауэр мог бы хоть с утра до ночи уговаривать профсоюзы, но ничего не добился бы. Право участия в управлении производством, которое многие его сторонники превратили чуть ли не в символ веры, для Аденауэра представляло собой всего лишь прагматический компромисс и играло роль социального цемента. Он желал, чтобы на этом фронте царил покой. Однажды, когда Герман Ройш стал нападать на принцип соучастия в управлении, заявив, что оно стало следствием необузданного акта шантажа со стороны ОНП, это вызвало в профсоюзных рядах

[139]

огромное возбуждение. По указанию Аденауэра Ройшу пришлось пойти на попятный. Канцлер стремился к тому, чтобы в этой сфере стычек было не больше, чем это неизбежно в соответствии с природой вещей.  Он хотел иметь обеспеченный тыл для проведения своей внешней политики. Ей он отдавал приоритет. Ради этого он был готов поддерживать или терпеть такие вещи, которые явно ему не нравились.

Колоссальный материальный успех социального рыночного хозяйства, состоявший в том, что был сделан рывок от глубочайших низин человеческой и экономической нужды к таким жизненным условиям, которые быстро сравнялись с условиями в европейских державах-победительницах, а вскоре и превзошли их, дал Аденауэру широкое поле для маневра. Осязаемый экономический успех был самым сильным аргументом в споре с критиками правительственной политики. Аденауэр пожинал плоды крупного рискованного эксперимента. Ведь, несомненно, на большой риск шел Людвиг Эрхард, когда летом 1948 года на заседании Экономического совета во Франкфурте добился принятия концепции социального рыночного хозяйства. Откровенно говоря, я и сегодня горжусь тем, что внес в это свой вклад.

Аденауэр, политик до мозга костей, обладавший, при всей своей чопорности, большой притягательной силой, умел обращаться с работниками прессы, радио и телевидения. При этом многое из того, что теперь, задним числом, представляется особенно важным, современниками и участниками тогдашних событий попросту не замечалось.

Долгое время я даже понятия не имел, что Аденауэр проводил так называемые "беседы за чаем" с журналистами. Его принцип в обхождении с политиками - "разделяй и властвуй" - действовал и применительно к журналистам. Уже приглашение на беседу воспринималось как своего рода отличие. У этих избранных благодаря общению с Аденауэром возникало впечатление, что они приобщаются к эксклюзивной информации, предназначенной для сильных мира сего. "Об этом я говорю только вам", - уверял он, и это должно было создавать атмосферу особой доверительности. Его умение обращаться с прессой было непревзойденным.

Эту же тактику целенаправленной и дозированной доверительности Аденауэр применял и к оппозиции, воздействуя прежде всего на тех депутатов, на которых более или менее мог положиться. Например, он привлекал к участию в государственных делах социал-демократов ровно в такой степени, в какой это лишало их возможности упрекнуть его в том, что он пренебрегает их партиец. И Курту Шyмaxepy приходилось нелегко. Он, с одной стороны, хотел быть причастным к делам правительства, а с другой - желал сохранить за собой право утверждать: это, мол, не мой канцлер.

Как бы то ни было, Аденауэр сумел наладить с прессой такие тесные человеческие и деловые отношения, каковых не удалось установить ни одному канцлеру после него. На первый взгляд ситуация круто изменилась после выхода на политическую арену телевидения,

[140]

но я сомневаюсь, были ли связанные с этим перемены действительно настолько глубокими, как это обычно утверждают. Пресса и по сей день сохраняет большое значение. То, что показывают по телевизору, - и вопросы, и ответы на них - в большой мере определяется содержанием ежедневных и еженедельных газет. Думаю, что в этом вопросе многие политики поддаются оптическому обману.

Аденауэр был, как правило, невосприимчив к нападкам в печати. Это ему принадлежит каламбур, что, мол, Эрхард - толстяк с тонкой кожей, а сам он - тощий, но толстокожий. Выпады прессы задевали его лишь тогда, когда мишенью оказывалась его честь. Он был встревожен, когда федеральное правительство попало под долговременный огонь средств информации в связи с размещением атомного оружия в подразделениях американских войск, а позднее - ввиду оснащения бундесвера носителями атомного оружия. При этом у него был своеобразный метод нахождения виновного. При нем ответственность за прессу во время заседаний кабинета нес руководитель ведомства печати и информации Феликс фон Экардт. И когда канцлеру попадалась на глаза неприятная статья, Экардт получал выговор от Аденауэра, как будто он сам эту статью написал или по меньшей мере мог предотвратить ее появление. Когда Экардт доложил, что средства информации почти единодушно выступают против германского перевооружения, и выразил мнение, что репутация федерального правительства опустилась до крайне низкого уровня, Аденауэр набросился на него: "А вы, господин фон Экардт, что вы намерены против этого предпринять?"

Этот вопрос Аденауэра и сегодня не утратил своего значения и своей целенаправленности. Ведь он касается независимости мышления государственного деятеля, который исходит из того, насколько необходимо то или иное политическое решение, а не из того, насколько оно удобно. Этот вопрос затрагивает одну из коренных проблем политического управления, встающих перед политическим руководством, чью способность нести ответственность и право на эту ответственность следует оценивать в соответствии с тем, что говорится и что делается, что ставится во главу угла - цель или средство.

Однажды, когда Аденауэр подвергся целой серии нападок личного свойства, Феликса фон Экардта на пресс-конференции спросили, как реагирует федеральный канцлер на эти упреки. Классический ответ искушенного статс-секретаря гласил: несмотря на многократные попытки, ему не удалось привлечь внимание канцлера к статье, о которой идет речь. На этом вопросы такого рода исчерпывались. Этот меткий ответ заслуживал подражания, и я сам не раз пользовался им. О журналистах Аденауэр любил говорить: с хулиганами и с газетчиками лучше не связываться. Для него газетчики были все равно что хулиганы: неважно, прав ты или нет, но спор затевать с ними не следует, ибо так или иначе тебе же хуже будет. Такая оценка, даже если ее и не разделяешь в полной мере, все же не лишена смысла.

Политика Аденауэра была прагматичной и в то же время - в этом

[141]

нет противоречия - определялась большой стратегией. Его прагматизм не являлся оппортунизмом или беспринципностью. Он стремился проложить своей политикой такой путь в будущее, который позволил бы избежать новых просчетов и трагедий в германской истории. Он считал, что Пруссия в своем стремлении к могуществу слишком сильно ориентировалась на военное мышление. Аденауэр был страстным противником милитаризма. Его умственному взору представлялась новая, иная Германия, занимающая прочное место в сообществе государств, основанном на ценностях Запада, поддерживающая тесную связь с Францией и защищенная союзом с Соединенными Штатами Америки. Балансирование немцев между Востоком и Западом требовалось прекратить, необходимо было преодолеть иллюзию, что немцы могут играть собственную политическую роль на нейтральной территории. Нужно было отказаться от пути к нейтрализму как в отношении осознания жизненных ценностей, так и в смысле внешнеполитической ориентации.

Стратегический прагматизм Аденауэра перемежался с весьма холодным реализмом, который иные принимали за цинизм. Между тем это был действительно реализм, горькое осознание действительности со стороны потерпевших поражение, которые не могут позволить себе заблуждаться. Аденауэр прошел через все высоты и низины - как в политике, так и в личной жизни. Он дважды становился вдовцом, подвергался политическим преследованиям, на какое-то время даже попал в тюрьму. Если порой он смотрел на вещи мрачно и со скептицизмом оценивал перспективу, то такое настроение все же не было типичным для Аденауэра, оно отражало лишь часть его натуры. Кроме того, настоящего государственного деятеля отличает как раз способность при оценке возможных последствий своей деятельности принимать в расчет и наихудшие варианты.

У меня сложилось впечатление, что Аденауэр испытывал большой страх перед властью глупости. Наихудшее свое выражение политическая глупость находила, по его мнению, в национализме или в приспособленческом нейтрализме. Он боялся, как бы немцы вновь не вступили на ложный исторический путь, если их не привязать прочно к миру западных ценностей и к западному оборонительному сообществу. Осуществить такую "привязку" он стремился всеми средствами вначале через Европейское сообщество угля и стали, затем через Европейское экономическое сообщество. По этой же причине он энергично выступал в поддержку идеи Европейского оборонительного сообщества, которая позднее потерпела фиаско в Париже.

В выработанном Парламентским советом Основном законе уже было воплощено своего рода самоограничение новой германской демократии в отличие от веймарской демократии, которая себя не ограничивала. Именно связующие элементы Основного закона отражают консерватизм и недоверие к демократии и дефектам ее роста. Перед нами конституция народа, который уже однажды потерпел крах из-за

[142]

демократии и в условиях демократии. Опыт Веймарской республики с ее горьким концом снова и снова в Парламентском совете выступал в роли критического эталона при выработке Основного закона. Например, Основной закон не содержит положений ни о референдуме, ни о прямых выборах федерального президента. Еще живы были тяжелые воспоминания о 1932- 1933 годах. Они сыграли роль при определении полномочий федерального президента, который, в отличие от рейхс-президента, не должен был обладать политической властью, поскольку он не подлежит парламентскому контролю.

Аденауэр никогда, собственно, не любил длинных экскурсов в историю. Он черпал свои доводы из богатой сокровищницы воспоминаний, накопленных за долгую жизнь. Его рассказ о мобилизации 1914 года, когда жандарм разъезжал на велосипеде и расклеивал листки с объявлением, надолго запал мне в душу. Как человек исключительно умный и опытный, он считал большим несчастьем для германской и европейской истории диспропорцию в структуре германского рейха с преобладающим перевесом в пользу Пруссии. Это обстоятельство, возникшее при создании рейха в 1871 году, он считал одной из причин того, что развитие истории пошло по трагическому пути. Родом из Кёльна, он полагал, что на него возложена некая особая "рейнская" миссия, что, впрочем, не имело никаких последствий. Ближе всего ему были, пожалуй, французы - ближе, чем англичане и чем американцы, - хотя в Париж он впервые попал уже в преклонном возрасте, в 75 лет. Такой непосредственный контакт не был абсолютно необходим ему как стимул к мышлению и политическим решениям, для его выводов о том, что считать правильным и важным. Он никогда не был и в Израиле, но это не помешало ему оставаться самым решительным борцом за германо-израильское, германо-еврейское примирение.

В известном смысле Конрад Аденауэр практиковал то, что в веймарский период именовалось "политикой исполнения" **; и добивался при этом успеха. А Курт Шyмaxep продолжал то, что можно сравнить с антиверсальской политикой в Веймарской республике, и потерпел фиаско. Версаль был для Шyмaxepa незаживающей раной, он ни при каких обстоятельствах не хотел снова проводить "политику исполнения". Хотя в период споров Аденауэра с Шyмaxepoм никто не проводил историческую аналогию столь резко, как он, тем не менее в адрес федерального канцлера, порой и из рядов его партии, раздавались упреки в слишком большой уступчивости по отношению к пожеланиям западных союзников. Но эта критика была приглушенной, разрозненной и неопасной для Аденауэра. Лишь в редких случаях она вызывала раздражение и приводила к раздорам. Время от времени этой критике отдавал дань и я.

Для Аденауэра было характерно трагическое восприятие прошло-

____

** В отношении Версальского договора. - Прим. пер.

[143]

го, во всяком случае, в том, что касалось хода германской истории. В узком кругу он высказывал это в недвусмысленных выражениях с налетом пророчества. Он был решительным противником национализма, не говоря уж о национал-социализме. Германское воссоединение не являлось для него наивысшей целью, которой следует добиваться любой ценой. Эта позиция является для нас с ним общей: единство может быть только функцией свободы, оно не должно иметь абсолютный приоритет безотносительно к наличию или отсутствию признаков свободы. Этому убеждению я следовал всю свою жизнь. Аденауэр относился к этому точно так же. Лучше быть свободным в части Германии, чем оказаться вновь подчиненным тоталитарной системе в целой Германии. В этом я полностью сходился с Аденауэром. Германское единство никогда не виделось ему в том почти мифологическом просветлении, какое было характерно для Якоба Кайзера. К тому же он ясно сознавал, что без глубоких преобразований в Советском Союзе - таких, на которые надеются или о которых мечтают с момента прихода Горбачева, - единство останется более или менее декларативной идеалистической формулой, а не реально осуществимой перспективой.

Внешнюю политику со всеми ее поворотами Аденауэр использовал и для того, чтобы убедить людей поддержать его курс, разъяснить им серьезность ситуации и внушить, что успеха можно добиться, только следуя его линии. Здесь стоит напомнить об одном письме Аденауэра, которое в самый первый послевоенный период, на стадии формирования христианских партий, он направил мюнхенскому обер-бургомистру, члену ХСС Карлу Шарнаглю. В этом послании, датированном 21 августа 1 945 г., Аденауэр агитирует баварцев подключиться к "новому развитию", которое выражается в создании новой над-конфессиональной партии:

"Я считаю ее в интересах Германии абсолютно необходимой. На основании опыта вы там, как и мы здесь, наверняка пришли к выводу, что коммунистическая партия, которой на пользу идет очень плохая общая ситуация, своей беззастенчивой агитацией добивается больших успехов. Хотя у социал-демократической партии кое-где в руководстве находятся люди старого закала, которые хотели бы удержать социал-демократию на ее прежних позициях, то есть в отрыве от коммунистов, похоже, однако, что на длительную перспективу это им не удастся. Так, например, в Кёльне и Дюссельдорфе социал-демократы и коммунисты объединились в едином политическом рабочем сообществе. С учетом изменчивости партийно-политической ситуации такая христианско-демократическая партия имела бы очень большое значение. Я и очень многие вместе со мной весьма сожалели бы, если бы перед лицом такой внушительной единой силы, которую представляют собой социал-демократы и коммунисты, представители христианских принципов раскололись по своим партиям и таким образом сами ослабили свое значение и влияние. Уже само объединение в такую партию

[144]

сделало бы ее по отношению к нехристианским партиям представительницей христианских принципов, а я верю, что наш народ может вновь оздоровиться лишь в том случае, если в нем вновь возобладают христианские принципы. Я верю также, что только таким образом может быть обеспечено сильное сопротивление государственным формам и идеям Востока - России - и приобщение к Западной Европе - духовное, культурное, а значит, и внешнеполитическое".

Слова Аденауэра звучат прямо-таки как заклинание: "Я прошу вас и остальных господ в ваших размышлениях постоянно держать в поле зрения тот факт, что лишь такое запланированное сплочение всех сил, стоящих на христианской и демократической основе, может спасти нас от опасностей, угрожающих с Востока".

Другим важным пунктом для формирования внешнеполитических позиций Аденауэра стала позднее корейская война. Нападение коммунистической Северной Кореи на лишенную способности обороняться Южную Корею вызвало у Аденауэра что-то вроде страха за существование. Это чувство засело в нем глубоко, и он не раз повторял мне: "Господин Штpayc, Восток вооружается, он превращается в вооруженный лагерь. На нашей же стороне разоруженный Запад. Американцы уже начали уходить и продолжат этот уход, и тогда случится то же самое, что в Корее". Для него это было кошмаром.

И еще одно обстоятельство нашло отражение в более позднем высказывании Аденауэра во время ночной беседы с премьер-министром Люксембурга Йозефом Бехом в лондонском отеле "Кларидж". Появившиеся в журнале "Шпигель" от 6 и 13 октября 1 954 г. сообщения, которые в виде исключения соответствовали действительности, стали причиной сильного возбуждения и вызвали целую волну публицистических выступлений на эту тему. Аденауэр предостерегал от германского национализма: "Когда меня не будет, не знаю, что станет тогда с Германией, если нам так и не удастся своевременно построить Европу". Он полагал, что немцев нужно оберегать от них самих.

Сказать, будто Аденауэр боялся немцев, было бы преувеличением. Он опасался чрезмерного выпячивания цели германского единства. Его заботило, что тем самым связь с Западом могла бы быть нарушена или даже разрушена. Он боялся, что немцы могут стать жертвой советских предложений вроде "ноты Сталина" 1 952 года и тому подобных более поздних вариантов, вносящих сумятицу в умы. Именно таким был лейтмотив того лондонского разговора: боже мой, что станет с Германией!

Я мог понять заботу Аденауэра о Германии, хотя и не полностью разделял ее. Я не обладал такой сокровищницей многолетнего опыта, которой располагал Конрад Аденауэр. Однажды это побудило меня сказать ему, что он пережил все и вдобавок противоположное этому всему. К тому моменту, примерно в 1 930 году, когда у моего поколения только начало формироваться политико-историческое самосознание, Аденауэр уже вступил в следующий этап своей жизни, за его

[145]

плечами был опыт работы на важных постах обер-бургомистра Кёльна и председателя прусского государственного совета.

Памятник Аденауру в Кёльне.

Вообще абстрактные высказывания о "немцах" делать нелегко, они неизбежно будут неточны. Гельмут Шмидт, к примеру, в своей прощальной речи в бундестаге, произнесенной в сентябре 1986 года, сказал: "Мы, немцы, как народ по-прежнему подвергаемся угрозе и нуждаемся в политической ориентации". Эту фразу необходимо прокомментировать. Угрозе мы подвержены уже из-за своего геополитического и геостратегического положения, из-за нашей истории; возможно, мы подвержены угрозе также из-за нашего национального характера, который хотя и с преувеличением, но все же не так уж неточно был определен Черчиллем, сказавшим: "Немцы либо хватают человека за горло, либо падают пред ним на колени". Разумеется, когда размышляешь о "немцах", нужно видеть все многообразие, существующее в нашей стране, если брать, к примеру, Шлезвиг-Гольштейн на одном ее конце и Баварию - на другом. Религия и традиции наложили здесь весьма различный отпечаток. Бавария выпадает из общих исторических рамок. Ведь формирование там государственности и исторического самосознания заняло более тысячелетия.

Современному политику ход событий и действующие лица представляются иначе, чем историку, оценивающему их позднее, ретроспективно. По этой причине моему поколению 30-35-летних людей, которые пережили войну, трудно было понять, что оно вступает в некую "эру Аденауэра". Поначалу мы не придавали Аденауэру вообще никакого значения, его имя в нашем сознании не ассоциировалось даже с временами Веймарской республики, поскольку это был период нашего раннего детства. Аденауэра мы считали влиятельным председателем партии из британской зоны оккупации, который в 1948 году должен был, по мнению и врагов, и друзей, после пребывания на посту председателя Парламентского совета с почетом уйти на покой. А то, что он является уникальным в своем роде деятелем, может быть, даже деятелем века, - это мы, представители молодого поколения, начали понимать лишь тогда, когда он, пользуясь благоприятным развитием международных событий, умело и успешно повел Федеративную Республику Германию по пути обретения суверенитета.

В период 1945-1949 годов наша судьба находилась в руках победителей. Если говорить о западных оккупационных властях, то положение несколько смягчалось их приверженностью нравственным законам христианства и демократическими формами обращения. Мы приветствовали в 1 949 году введение оккупационного статуса, который упорядочил существование победителей и побежденных. Мы справедливо придавали главенствующее значение Соединенным Штатам Америки, французов уподобляли разыгравшимся сорванцам, англичан воздерживались называть нашими друзьями. В 1953 году Аденауэр совершил длительную и триумфальную поездку в CШA. И когда федеральный канцлер был принят в Вашингтоне как государст-

[146]

венный деятель, как глава правительства страны, стоявшей на пороге равновесия, мы восприняли это как событие, которое несколько лет назад еще невозможно было себе представить.

Германия была парией среди народов, немцы - изгоями мировой истории, преступниками на политической арене. К тому же в 1 945 году ими владел страх, что, как только американцы покинут страну, вместо них сразу же придут русские. Считалось невероятным, что · когда-нибудь нам удастся справиться с моральными, политическими и материальными трудностями, вызванными второй мировой войной. Какой-то проблеск надежды вспыхнул в связи с введением социального рыночного хозяйства, принесшего первые ощутимые результаты. Но решающим стал 1953 год, когда федеральный канцлер вернулся из Америки. Эrо было началом эры Аденауэра.

До той поры он был высоко ценимым, уважаемым и авторитетным канцлером, но еще, так сказать, не осененным божьей милостью. Но потом все· переменилось. Надо сказать, что Аденауэр никогда не позволял себе излишней эмоциональности, для этого он был слишком трезвым человеком, ему претила мысль о том, чтобы его "носили на руках". Но ему, конечно, доставляло удовольствие видеть, с каким восторгом к нему относятся массы. Не чувствовать этого - значит не быть политиком, тем более таким боевитым, каким он проявлял себя в предвыборных баталиях.

Историк Голо Манн однажды назвал Аденауэра "заботливым государственным деятелем". В этой характеристике много верного, но она не раскрывает исчерпывающим образом ни политику, ни личность первого канцлера. Ведь надо взять в расчет аденауэровское понимание прошлого, его беспощадный критический анализ германской истории, которая могла и должна была бы привести к катастрофе в будущем, если бы его наследники не извлекли уроков из его политики. Поэтому я назвал бы Аденауэра "государственным деятелем, обремененным лаврами триумфа". Но к этому следует добавить, что он был "государственным деятелем, одухотворенным радостью", если иметь в виду все то, что было им достигнуто в краткий период его правления, когда было и улучшение международной обстановки, и ее ухудшение.

[147]

Цитируется по изд.: Штраус Ф.Й. Воспоминания. М., 1991, с. 126-147.

Примечания

* Рёндорфская конференция состоялась 21 августа 1949 года в доме первого федерального канцлера ФРГ Конрада Аденауэра и имела форму неформального собрания. На это собрание были приглашены ведущие деятели Христианско-демократического союза (ХДС) и Христианско-социального союза (ХСС). Встреча произошла после федеральных выборов 14 августа 1949 года и определила состав первого послевоенного правительства ФРГ.

Вернуться на главную страницу Аденауэра

ХРОНОС: ВСЕМИРНАЯ ИСТОРИЯ В ИНТЕРНЕТЕ

ХРОНОС существует с 20 января 2000 года,

Редактор Вячеслав Румянцев

При цитировании давайте ссылку на ХРОНОС