|
Илья Бройдо.
БРОЙДО Илья Матвеевич (1933- 2002), Заслуженный художник РФ В 1951
г. поступил в МВХПУ (б. Строгановское), на отделении
монументально-декоративной живописи. Учился у В. П. Комарденкова, Н. Л.
Белянина, Н. Х. Максимова, С. В. Герасимова, В. И. Козлинского, Г. И.
Опрышко. По окончании «Строгановки» в 1958 году поступил на работу в
Комбинат Монументально-Декоративного Искусства, где проработал много лет,
оформляя общественные здания монументально-декоративными композициями в
различных техниках и материалах.
Биография с сайта
www.broido.monumental-art.ru
Автопортрет. 2002 г.
Жил-был Художник один
Домик имел и холсты. Впрочем, холсты – лирические пейзажи и портреты - он
писал в основном для души. А на жизнь зарабатывал как
художник-монументалист: делал витражи, мозаики, рельефы – звонкие и яркие,
наряжающие в праздник убогие коробки типовых зданий. Крепкий, признанный
мастер, он, в общем-то, был вполне успешным оптимистом. Насколько в России
ХХ века мог быть успешным и оптимистичным сирота, беспартийный, еврей.
А потом в стране начался капитальный ремонт и его радостный талант
оказался ненужным.
Он сравнивал свое поколение с обитателями зоопарка, которых некие
благодетели вышвырнули из клеток, не потрудившись обучить, как жить на воле.
И даже как сопротивляться, тоже толком никто не знал. Году в восемьдесят
восьмом Художник в первый и последний раз решил выйти на демонстрацию –
звали на защиту Культуры.
- Ты опытный человек, сделай мне плакат-бутерброд, - попросил он.
- Может, не стоит, - засомневалась я, опытная, - еще «демократизатором»
достанут.
Тогда он вспомнил сказку, которую рассказывал своим детям: о двух
лягушках, угодивших в крынку с молоком - одна сдалась и утонула, а другая
барахталась изо всех сил, пока не сбила масло. И Художник решил барахтаться.
В конце концов, он и вправду крепко владел своим ремеслом.
Можно было вернуться к лирическим пейзажам или вообще начать лепить нечто
модное и конвертируемое – свечечки и березки. Но он, мужчина, глава семьи,
переживший пытку ненужностью, выбрал тесные врата. На его новых холстах
ожила новая Россия - Россия конца века и тысячелетия - сбитая с толку,
горькая, но пронзительно родная.
Загаженный Арбат, оскверненный символ шестидесятников: наглые купчики и
выставленные на продажу женщины и знамена – «Свободная торговля».
Оборванная Мать со спящим – или мертвым? – Сыном на заплеванном полу
подземного перехода – «Нищая».
Летящий над баррикадой Белый Лебедь в балетной пачке, ожесточенные люди и
бумажная иконка у горки мелких подмосковных яблок – «19 августа 1991.
Яблочный Спас».
Дом - корабль с обугленным парусом, на асфальте багровая лужа и
человеческий силуэт мелом – «Расстрел Белого Дома».
Дюжие омоновцы в серебристых шлемах-сферах волокут худенького парнишку с
обрывком красного в руках – «Расправа». По дате – 1986 год – понятно:
расправляются с демократом.
Вновь марсианские шлемы и демонстранты, под ногами обрывки красного: «С
праздником, дорогие товарищи!». Это «Первомай 93-го года» - расправляются с
коммунистами.
Окровавленная плоть арбуза, всаженные в столешницу угрюмые черные ножи,
груда черных плодов – голов? - «Тревожная осень 92 года».
Я думаю, что сначала Художник просто защищался от хаоса. И брошенный им
вызов был попыткой удержать равновесие. Но тут произошло нечто столь же
удивительное, сколь закономерное. Мастер не просто стал писать про другое –
вновь обретая смысл жизни и уверенность в себе, он стал писать по-другому: с
сумасшедшей энергетикой, ярко, мощно, дерзко. Настолько по-другому, что
прошлые работы, казалось, принадлежат не ему. Пригвождая к полотну свое
собственное видение мира, он заговорил на языке, понятном каждому – языке
искусства. Его образы яростно проламывали холст, притягивали и тревожили,
даруя зрителю чувство сопричастности.
Мне кажется, я понимаю, чем Художник заслужил этот потрясающий дар.
Просто для него не существовало понятия - «чужая беда». И великая сила его
со-чувствия оборачивалась подлинным чувством: он сражался вместе с пожарными
Чернобыля, захлебывался, уходя на дно с «Адмиралом Нахимовым», горел с
пассажирами злополучных поездов 211 и 212, стоял плечом к плечу с
непримиримой оппозицией. А потом рассказывал об этом – так правдиво, как
может только переживший.
Потом была Чечня. Художнику, чье детство совпало с той, Великой войной,
был ненавистен кураж подонков с автоматами, глумление над беззащитными,
горькое слово «заложник». Без лишних слов и объявлений он начал свой личный
крестовый поход: вставал каждый день на рассвете и брал кисти, чтобы
рассказать о пережитой им еще одной чужой беде.
На исходе лета девяносто шестого он написал картину: женщина в ситцевом
платье с окаменевшим лицом прижимает к груди русоголового мальчонку. В спину
подталкивают автоматами боевики с завязанными лицами. Розовый южный песок
перечеркивают угольные тени, и, заслоняя небо, вьется, бьет по глазам
изумрудная зелень знамени - «Заложники Буденновска».
Вторая картина сначала показалась мне этюдом к «Заложникам»: точно такая
же заплаканная ситцевая женщина, тот же смуглый парень с автоматом и
замотанным тряпкой лицом. Только земля черная, а позади не зеленое знамя -
горящий домик. И ребенок – темноволосый малыш - почему-то бесстрашно тянет
ручонку к автомату.
На оборотной стороне холста было написано: «Семья».
Потом появились «Взорванный дом», «Жертва теракта на Пушкинской»,
«Захват»...
И «Норд-Ост» он тоже обязательно написал бы. Но на четвертые черные
сутки, когда список погибших перестал умещаться на экране телевизора,
Художник, столько раз умиравший, взял и умер взаправду.
Врач сказал: «косвенная жертва террористического акта». Но он не знал,
что Художник - заслуженный художник России Илья Матвеевич Бройдо был не
жертвой, а бойцом. И смерть его – боевая потеря.
Это очень важно для меня. Потому что Илья Бройдо – мой отец. И хотя мне с
каждым годом все больше его не хватает, я благодарю Всевышнего, что он
пощадил Художника, не дав дожить до Беслана.
Анна БРОЙДО
Здесь читайте:
Эпоха Великой Отечественной
(репродукции картин).
Храмы России
(репродукции картин)
Революция и поэты
(репродукции картин).
|
