Есенин Сергей Александрович

1895-1925

БИОГРАФИЧЕСКИЙ УКАЗАТЕЛЬ

XPOHOC

ВВЕДЕНИЕ В ПРОЕКТ

ФОРУМ ХРОНОСА

НОВОСТИ ХРОНОСА

БИБЛИОТЕКА ХРОНОСА

ИСТОРИЧЕСКИЕ ИСТОЧНИКИ

БИОГРАФИЧЕСКИЙ УКАЗАТЕЛЬ

ПРЕДМЕТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ

ГЕНЕАЛОГИЧЕСКИЕ ТАБЛИЦЫ

СТРАНЫ И ГОСУДАРСТВА

ЭТНОНИМЫ

РЕЛИГИИ МИРА

СТАТЬИ НА ИСТОРИЧЕСКИЕ ТЕМЫ

МЕТОДИКА ПРЕПОДАВАНИЯ

КАРТА САЙТА

АВТОРЫ ХРОНОСА

Родственные проекты:

РУМЯНЦЕВСКИЙ МУЗЕЙ

ДОКУМЕНТЫ XX ВЕКА

ИСТОРИЧЕСКАЯ ГЕОГРАФИЯ

ПРАВИТЕЛИ МИРА

ВОЙНА 1812 ГОДА

ПЕРВАЯ МИРОВАЯ

СЛАВЯНСТВО

ЭТНОЦИКЛОПЕДИЯ

АПСУАРА

РУССКОЕ ПОЛЕ

Сергей Александрович Есенин

Сергей Есенин. 1920-1921.

Зелинский К.Л.

Народный поэт по идейно-образному строю своих стихов

Чем ближе я знакомлюсь с Есениным, тем более сложным и неразгаданным предстает он мне. Есенин — народный поэт по идейно-образному строю своих стихов, по всеохватывающей силе своей лирики, доступной людям даже далеким от поэзии и мало интересующимся ею. М. Горький был прав, когда писал, что есенинская драма «глубоко поучительная драма, и она стоит не менее стихов Есенина». Но далее — уже спорно — писал Горький: «Никогда еще деревня, столкнувшись с горо-

[192]

дом, не разбивала себе лоб так эффектно и так мучительно. Эта драма многократно повторится... Если б он мог воспевать деревню гекзаметром, как это делает Радимов, мы имели бы Кольцова в кубе, но будущий «великий русский художник», которого, мне кажется — уже не долго ждать,— не получил бы изумительного ценного материала для превосходного романа» 1.

Общая концепция Горького в понимании Есенина, повторявшаяся им много раз («крестьянский поэт, тот самый глиняный горшок, который, столкнувшись с железной посудой — с городом, должен был об него разбиться») 2, мне не представляется правильной в целом, хотя в ней есть известная доля истины. Во-первых, не всякий деревенский горшок должен обязательно разбиться о железную посудину — город. Во-вторых — и это самое главное, — нельзя считать Есенина только крестьянским поэтом (в духе, например, П. Орешина), ограниченным темой, чисто крестьянским миром образов и тем более узко «крестьянским мировоззрением». Сергей Есенин шире и глубже. Привязывать его только к деревне никак нельзя, как нельзя Пушкина всецело привязывать к дворянскому классу. «Крестьянскую» драму, рожденную столкновением патриархально-деревенского уклада с железным Молохом капитализма, а затем разворошенного до дна великой социальной революцией, эту драму Есенин сумел поднять на общечеловеческую высоту и вложить в нее глубочайшее человеческое содержание. Именно потому лирика Есенина трогает и сегодня.

Вспоминается один разговор с А. К. Воровским. Был он, вероятно, осенью 1923 года, то есть тогда, когда я познакомился с Есениным в редакции «Красной нови» в Кривоколенном переулке.

— Чем вы объясняете тайну нечаянной славы Есенина, Александр Константинович? Ведь он просверкал словно ракета над двумя материками.

— Да, но ракеты быстро сгорают, — ответил Воронокий.

— Признайтесь, но вы любите его стихи. Что в них берет за душу?

_____

1. М. Горький, Собрание сочинений в тридцати томах, т. 30, Гослитиздат, М. 1956, стр. 37.

2. М. Горький, Несобранные литературно-критические статьи, ГИХЛ, М. 1941, стр. 195.

[193]

— Люблю. Скажу больше. Мне Михаил Иванович Калинин признавался, что любит стихи Есенина. И другие старые большевики тоже говорили. Я думал над этим. Тут, вероятно, во-первых, говорит в нас тяга к природе, к простому, естественному, что нужно каждому человеку. Ведь наша цивилизация однобока. Конечно, город уничтожает одурь, сонливость, тупость деревенской жизни. Но, уничтожая все это, мы и сами делаемся беднее. Помните, как у Толстого начинается «Воскресение»: «Как люди ни старались убить зеленую траву, а она все-таки весной и сквозь камни пробивалась». У каждого из нас в глубине души сквозь «камни» всех повседневных забот пробивается трава нашего детства. Наше время суровое. Но, поверьте, в глубине у самого «железобетонного» большевика, настоящего большевика, любовь к жизни неугасима. А ведь Есенин — это любовь, и это трава, это голос того бытия, какое человек еще не успел заглушить цивилизацией. Недаром он называл свои стихи «песней звериных трав».

— Вы хотите сказать, что Есенин будит в каждом нечто подспудное, таящееся под наслоениями городской культуры?

— Нет, не только. Есенин наш потому, что он с народом. Но берет он за душу не призывами, как Безыменский и Маяковский. Есенин в своей лирике возвращает нас к тем временам чуть ли не патриархального, первобытного коммунизма, когда слово и дело были нераздельны. Его стихи сливаются с его житейским обликом. А читает он так, словно изливает себя через стихи. В истории русской поэзии я, пожалуй, не назову другого столь непосредственного поэта. Государственная иерархия, сложившиеся человеческие отношения, наконец, наука, идеи, понятия — все это по-разному опосредствует отношения одного человека к другому. И видимо, подсознательно * мы от этой, разумеется, нужной, неизбежной системы опосредствований устаем. Помните у Фета: «О, если б без слов сказаться душой было можно». Или у Лермонтова:

Есть речи — значенье

Темно иль ничтожно!

Но им без волненья

Внимать невозможно.

_____

* — «…подсознательно…» — использованный автором психологический термин следует считать ошибочным. Описанное состояние несравненно точней передается понятием «бессознательное». Дело в том, что человеческое сознание вовсе не управляет бессознательным (то есть именно поэтому ПОД-сознательное ошибочно), а наоборот, бессознательное определяет поведение человека, который пост-фактум сознательно обосновывает «свое решение», принятое чаще всего без какого бы то ни было участия его сознания.

[194]

Читаешь Есенина и иногда ловишь себя на мысли, что его узорные слова словно без слов входят в душу, от сердца к сердцу. Такое чувство, что его поэзия бьется в вашей руке, как сердце пойманной птицы. И ладонь сама разжимается, чтобы дать свободу этому живому ощущению полнейшей непосредственности. И, наконец, Есенин удивительно русский человек. У какого русского не дрогнет душа в ответ на его строки о Руси. Вот уж верно он сказал о себе: «А в сердце светит Русь».

Вспомнилась эта беседа с Воронским вот почему: разве наша тоска по непосредственному в наш сложный век, как и Чисто русская нота у Есенина, — разве это объясняет нам его неотразимую силу? Разве это раскроет суть Есенина?

К тому же поэзия Есенина дошла не только до русского человека, но и получила глубокий отклик у читателей многих народов. В переводе на иностранные языки Есенин издан в Италии, Румынии, Англии, Франции, Польше, Югославии, Чехословакии, в США и во многих других странах. Из русских поэтов после Маяковского именно Есенин больше других завоевал читателя не только в СССР, но и за рубежом. Один из выдающихся современных писателей и живописцев Италии Карло Леви писал, что Есенин был одним из тех русских писателей, который, так же как и Толстой, Достоевский, Чехов, оказал наиболее значительное влияние на современную итальянскую литературу 1.

М. Горький был прав в том отношении, что «драма» Есенина станет превосходным материалом для романа (хотя такой роман впервые был написан югославским автором и оказался не совсем в ладу с правдой и природой русского поэта). Но М. Горький, как мне представляется, не теми словами назвал значение и социальный смысл драмы Есенина, поэзия которого, повторяю, не случайно завоевала умы и сердца разных людей и в разных странах мира. Это тоже одна из загадок, которую задает нам поэзия Есенина.

Если бы человеческое сердце было наделено талантом мгновенно запечатлевать все муки, порывы, страстные устремления нашего времени, причем в переводе на язык поэзии,— то этот талант носил бы имя Есенина. Сложность Есенина в том и заключается, что в его поэ-

______

1. «Литературная газета», 1955, 15 декабря, №149, стр. 3.

[195]

зии запечатлелись противоречия и малые, и большие, и самые коренные исторические, и даже случайно-бытовые той эпохи, в которой он жил и творил. Ключом к этой эпохе могут служить следующие слова В.И. Ленина (март 1918 г.):

«России пришлось особенно отчетливо наблюдать, особенно, остро и мучительно переживать наиболее крутые из крутых изломов истории, поворачивающей от империализма к коммунистической революции... Тогда, сто с лишним лет тому назад, историю творили горстки дворян и кучки буржуазных интеллигентов, при сонных и спящих массах рабочих и крестьян. Тогда история могла ползти в силу этого только с ужасающей медленностью. Теперь капитализм поднял много и много выше культуру вообще, культуру масс в частности. Война встряхнула массы, разбудила их неслыханными ужасами и страданиями. Война подтолкнула историю, и она летит теперь с быстротой локомотива. Историю творят теперь самостоятельно миллионы и десятки миллионов людей. Капитализм дорос теперь до социализма» 1. Многое из сказанного есть и в поэзии Есенина. В ней отразились и невероятно крутые изломы истории, и невероятная быстрота развития переходов (это отразилось даже в самой биографии поэта), и яркое пробуждение творчества в миллионах людей, и чувство невыносимых страданий миллионов, и ослепительное ощущение жизни как дара, впервые зароненное в массы, дотоле жившие в темноте, и рядом острейшее до боли чувство скоротечности бытия. Все противоречивое, изломанное, железное и нежнейшее, как обнаженный нерв, — все это вобрал, впитал в себя Есенин.

Есенин был одним из тех миллионов, кого машина капиталистической экономики вытолкнула из деревни и кто, попав в город, сумел подняться здесь благодаря своему уму и таланту на вершины культуры и славы. Но путь этот был усеян самыми острыми, кричащими противоречиями самой действительности, которые вошли в его душу и составили не только содержание его личной трагедии, но отразились и в его стихах. Наконец, в какой-то мере эти общие противоречия выразились даже в его быте. Сила Есенина, как лирического поэта,

____

1. В. И. Ленин, Сочинения, т. 27, стр. 133, 136.

[196]

заключалась в том, что он, повторяю, сумел выйти за рамки и деревни и города в их столкновениях, вложив в умирание патриархальной деревни тоску по уходу самой жизни и, наоборот, слив радость революционного освобождения с чувством весны всего человечества.

Блок пришел навстречу Октябрю от кристальной правдивости и чистоты сердца своего. По выражению одного из тогдашних его друзей, П. Орешина, Есенин принял Октябрь «с неописуемым восторгом». Главное в Есенине — народное зерно, которое само прорастало навстречу солнцу Октября, вопреки всем крутым изломам, всем настроениям, всем, перипетиям и передрягам в его жизни. И именно в первые дооктябрьские годы в творческом развитии Есенина происходил процесс очищения от народности сусальной, клюевской и рождалось новое реалистическое восприятие действительности в духе задач новой советской литературы.

Обращают на себя внимание в книгах стихов Есенина, вышедших в первые пооктябрьские годы, три обстоятельства. Во-первых, все эти книжки носят церковно-стилизованное название: «Радуница» (2-е издание), «Голубень» (издание «Скифы», Пг. 1918), «Иисус Младенец» (издание «Сегодня», Пг. 1918), «Сельский часослов» (издание «Артхудслово», М. 1918), «Преображение», «Трерядница» (издание «Злак», М. 1920). Кроме того, стихи, являющиеся непосредственным откликом на Октябрьскую революцию, как «Инония», «Иорданская голубица», «Небесный барабанщик», «Преображение», «Товарищ», «Пришествие» и др., в высшей степени насыщены церковнославянской лексикой. Иисус, богородица, апостол Андрей, Иордань, Иеремия, Сион, Назарет, Христос, часослов, Китеж, Авраам, Спас, святые угодники, Содом, Голгофа, Егудиил, Лот, Ирод, купель, Иоанн, Фавор, Саваоф и прочий библейский словесный реквизит служит средством объяснения того нового, что произошло в России после Октября 1917 года.

Второй момент, обращающий на себя внимание в первых пооктябрьских стихах Есенина, это восприятие пролетарской революции в своеобразном патриархально-крестьянском духе («с крестьянским уклоном», — как писал о себе сам Есенин). Наконец, третий момент: чисто лирические стихи этих лет (например, «Зеленая прическа, девическая грудь»; или: «Закружилась листва зо-

[197]

лотая в розоватой воде на пруду»; или: «Я покинул родимый дом, голубую оставил Русь»; или: «Хорошо под осеннюю свежесть...», «Я последний поэт деревни», «По-осеннему кычет сова», «Стихи о России» и пр.) наиболее реалистичны, просты по форме, богаче внутренним чувством. Они, я бы сказал, наиболее есенинские. И в последующие годы именно в таком направлении, то есть в сторону реализма, простоты, пойдет идейное и художественное развитие поэта. В частности, и в сторону реалистического восприятия революции («Анна Снегина»).

То, что Есенин обратился к библейскому словарю, осваивая новую революционную тематику, не было исключением в жизни тех лет. Наоборот, как мы видели, усиление «библеизмов» представляет собой характерную стилистическую струю советской поэзии на самом раннем ее этапе. Особенно широко она коснулась многих пролеткультовских поэтов.

Не лишено любопытства, что некоторые пролеткультовские журналы упрекали Есенина совсем по пословице: «В чужом глазу соломинку заметит, в своем не видит и бревна» — в мистицизме за злоупотребление библейским фольклором. Так, например, журнал «Пролетарская культура» писал в сентябре 1918 года: «Вещи Орешина и Есенина насквозь проникнуты... духом мистицизма... Есенин, например, уходит прямо в лагерь реакции. Он без всяких оговорок, вместе с церковным клиром, на радость всей черной и белой братии, уверяет, что на том свете куда лучше, чем здесь, на земле» 1.

Эти слова относились прежде всего к маленьким поэмам «Преображение», «Пришествие», «Инония». Однако упрек Есенину в том, что он якобы занял место на клиросе рядом с черной и белой братией, был явным недоразумением. В «Инонии», напечатанной в журнале «Наш путь», поэт выступает в классической позе ниспровергателя старой церкви и богоборца, причем с неистовством древних пророков: «Так говорит по библии пророк Есенин Сергей». И дальше следовало:

Время мое приспело,

Не страшен мне лязг кнута.

Тело, Христово тело

Выплевываю изо рта.

____

1. «Пролетарская культура», М. 1918, № 4, стр. 37.

[198]

В этой поэме Есенин проклинал «дыхание Китежа», «Радонеж». В первом издании своей поэмы Есенин сравнивал себя не только с библейским пророком, но и с Петром Великим, который «вздыбливал землю, рушил под собою твердь». Во втором издании поэт вставил богохульные строки, которые у Бунина (в его «Воспоминаниях») вызвали приступ неудержимого возмущения: «Ныне ж бури воловьим голосом я кричу, сняв с Христа штаны». Весь этот кричащий пафос древнего богоборчества нацелен на то, чтобы свергнуть старую церковь, но во имя новой, провозвестником и пророком которой объявляет себя поэт.

Вместе с каноническим учением старой Руси Есенин отвергает и механическую цивилизацию, созданную за океаном, в Америке.

И тебе говорю, Америка, —

Отколотая половина земли, —

Страшись по морям безверия

Железные пускать корабли!

Не стягивай чугунной радугой

Нив и гранитом — рек.

Только водью свободной Ладоги

Просверлит бытие человек!

В этой поэме, явившейся своеобразной программой приятия Есениным революции, поэт возглашал: «Я иное постиг учение прободающих вечность звезд». В чем же смысл этого учения, противопоставленного и старой церковной Руси и американской механической цивилизации? Это некий реакционно-утопический рай, возврат к естественному бытию. Вот «плеск голубого ливня», вот впереди страна «Инония с золотыми шапками гор». Все здесь исполнено мирной растительной поэзии. Это почти русская сказка:

Вижу нивы твои и хаты,

На крылечке старушку мать;

Пальцами луч заката

Старается она поймать.

Прищемит его у окошка, —

Схватит на своем горбе, —

А солнышко, словно кошка,

Тянет клубок к себе.

Такова патриархальная идиллия, которая открывается где-то вдалеке за клубами огня и дыма революции. Она кажется неожиданной и противоречащей началу

[199]

поэмы. От исступленных выкриков, выплевывания тела Христова, угроз капитализму в образе Америки, вдруг сразу тишина, осененная религиозной символикой.

Радуйся, Сионе,

Проливай свой свет!

Новый в небосклоне

Вызрел Назарет.

Первый советский журнал критики и библиографии

«Книга и революция» писал тогда по поводу реакционно-утопических идеалов поэмы «Инония»: «Несомненно, в этом большая вина всего народнического течения, носящегося с грезами о социализме и путающегося в трех соснах действительности» 1.

Нельзя не согласиться с этим критическим замечанием. Действительно, трактовка пролетарской революции в духе реакционно-утопического социализма не являлась бедой одного Есенина, это был довольно распространенный мотив «скифско-народнической», «новокрестьянской» поэзии. Нечто сходное мы встречаем в те годы у Хлебникова и даже у Блока. Здесь метафорическая система «Голубиной книги», стилизованная трактовка темы в духе библейских посланий и «книг пророков» приобретает самодовлеющее значение, создает перевес формы над содержанием. Это особенно чувствуется в поэме «Пришествие», которую Есенин посвятил Андрею Белому, откликнувшемуся на Октябрь поэмой «Христос воскресе». В «Пришествии» нет богоборческого неистовства. В ней, наоборот, религиозная символика пропитана несвойственной Есенину елейной стилистикой («Господи, я верую!., но введи в свой рай», или: «О Русь, Приснодева, поправшая смерть!»; или: «О Саваофе! Покровом твоим рек и озер прикрой сына!»).

Стилистическая система этих ранних октябрьских поэм Есенина была близка к церковно-книжной стилистике Н. Клюева с ее елейной рассудочностью, от которой вскоре так решительно стал отталкиваться Есенин. Клюев тоже писал: «Есть в Ленине керженский дух, игуменский окрик в декретах». Или в «Красной песне»:

Пролетела над Русью жар-птица,

Ярый гнев зажигая в груди...

Богородица наша Землица, —

____

1. «Книга и революция», Пг. 1921, № 7, стр. 56.

[200]

Вольный хлеб мужику уроди!

Сбылись думы и давние слухи,—

Пробудился народ-Святогор;

Будет мед на домашней краюхе,

И на скатерти ярок узор.

Ставьте ж свечи мужицкому Спасу.

Знанье — брат и Наука — сестра...

Стремление Есенина освободиться от наносного стиля «рюсс» выливается в его стихах в полемику с «ладожским дьячком» — своим 'петроградским поводырем. Клюев становится для Есенина воплощением мертвого «заставочного (по выражению Есенина) стиля». Однако в 1918 году не только социально-политические, но и эстетические взгляды Есенина были еще в высшей степени смутны. Это лучше всего видно по его брошюре «Ключи Марии», которая представляет собой наивную и действительно полумистическую поэтизацию древненародной символики и церковной мифологии, якобы лежащих в основе русского искусства. А по поводу марксистской идеологии там есть и такие строки: «Она («марксистская опека». — К. 3.) строит руками рабочих памятник Марксу, а крестьяне хотят поставить его корове. Ей непонятна грамота солнечного пространства... Перед нами встает новая символическая черная ряса, очень похожая на приемы православия, которое заслонило своей чернотой свет солнца истины» 1.

Впрочем, это высказывание Есенина никак нельзя рассматривать как выношенное им убеждение. Как художник, Есенин, вопреки этим нелепым рассуждениям, слагал строфы, в которых с изумительным воодушевлением и глубиной выражал любовь к Октябрю, к народной революции 2. Он писал в «Преображении»:

Эй, Россияне!

Ловцы вселенной,

Неводом зари зачерпнувшие небо,—

Трубите в трубы!

_____

1. С. Есенин, Ключи Марии, Издательство Московской трудовой артели художников слова, 1920, стр. 39—40.

2. Один из критиков тех лет справедливо писал, что «революция близка ему по необъятности трудовых задач, и как будто любил он ее за то, что знал, что никогда не войти уже в берега взволнованному миру, пока не распадутся все старые связи и не перестроится весь мир до основания. Тайна сочувствия Есенина революции — в беспредельности ее целей.

Небо, как колокол,

Месяц — язык,

Мать моя — родина,

Я — большевик.

Ради вселенского

Счастья людей

радуюсь песней я…

Он был близок к ней, потому что чувствовал, что «взвихренной конницей мчится к новому берегу мир», и с радостью кричал: «Да здравствует революция на земле и на небесах», призывал разметать все тучи, взмесить все дороги, бубенцами привесить к радуге землю» (П. С« Коган, «С. Есенин», «Красная новь», М. 1922, № 3, стр. 259).

[201]

Тут даже в стилистике чувствуется невольное созвучие с Маяковским. Поэма «Небесный барабанщик» была посвящена старому большевику Л. Старку.

Немало таких ярких строк рассыпано в поэмах и стихах Есенина пооктябрьских лет. И не случайно, что Есенину было поручено вместе с Клычковым и Герасимовым создание текста кантаты, которая исполнялась в первую годовщину Октябрьской революции 7 ноября 1918 года при открытии мемориальной доски, сделанной другом поэта, скульптором С. Т. Коненковым, и прикрепленной ныне на кремлевской башне, позади Мавзолея Ленина. Есенин писал в этой кантате:

Солнце златою печатью

Стражем стоит у ворот…

Спите, любимые братья,

Мимо вас движется ратью

К зорям вселенским народ.

Пройдет всего несколько лет — и Есенин напишет в «Известиях», что он близок умом к коммунистам. И эти новые слова поэта скажут читателю о том, какой идейно громадный путь прошел Есенин и какие крутые противоречия перешагнул он, разделываясь с теориями «Ключей Марии».

Пройдет немного лет — и Есенин будет просить читателей относиться к его церковной мифологии ранних лет как к сказочному началу. Однако форма и лексика неотделимы от содержания. И в те первые пооктябрь-

[202]

ские годы библейский орнамент не был только орнаментом. И если писал тогда поэт: «Заря молитвенником красным пророчит благостную весть» и что «люблю я... благословенные страдания, благословляющий народ, люблю я ропот буйных вод», — то в этих и во многих других строках звучат мотивы, далекие от понимания и народа, от понимания пролетарской революции.

Пожалуй, наиболее нежным и лирическим откликом на события революционных лет может быть названа трогательная поэма «Товарищ». В ней рассказывается о том, как сын павшего в революционном восстании рабочего просит Иисуса (сидящего у богородицы на руках) сойти с иконы и помочь восставшему народу. Иисус услышал призыв, «сошел Исус на землю с непоколебимых рук»; Иисус и Мартин идут туда, где «мечты цветут надеждой». Иисус тоже там, «где бьется русский люд, велит стоять за волю, за равенство и труд». Но младенец Иисус падает, так же сраженный пулей, как и отец Мартина. «Слушайте: больше нет воскресения. Тело его предали погребению. Он лежит на Марсовом поле».

Это освещение Иисусом Христом революционного дела рабочих, совмещение образа Христа с мечтой о самом святом для народа, с мечтой о человечности, о свободе — все это может напомнить «Двенадцать» Блока, хотя в поэме изображаются события периода февральской революции.

За стихами Есенина, возникшими как живой отклик поэта на события тех лет, далее проходит вереница стихов о Руси, о деревне, о русской природе («край разливов грозных и тихих вешних сил»). Перед глазами проходят нивы, долы, патриархальная жизнь среди коров, коней, в цветном мире идиллии, сливающейся с природой.

Воспою я тебя и гостя,

Нашу печь, петуха и кров...

И на песни мои прольется

Молоко твоих рыжих коров.

Лирический герой этих стихов проходит среди мягких и прелестных пейзажей средней полосы России, проходит примиренным и грустным, благословляя все живое («Мир вам, рощи, луг и липы, литии медовый лапан»).

[203]

Реакционный характер смутных социальных утопий, составлявших внутренний пафос поэзии Есенина и тем не менее служивших ему парадоксальной формой приятия пролетарской революции, начинает оборачиваться в стихах о деревне лирическим протестом против городской цивилизации. Есенин пишет в 1919 году в стихотворении «Я последний поэт деревни»:

На тропу голубого поля

Скоро выйдет железный гость.

Злак овсяный, зарею пролитый,

Соберет его черная горсть.

Неживые, чужие ладони,

Этим песням при вас не жить!

И, наконец, из лирических родников слияния человека с простой непосредственной жизнью природы у Есенина рождается одно из самых замечательных его стихотворений «Сорокоуст» (1920) с его образом милого красногривого жеребенка, которого неумолимо обгоняет, «железной ноздрей храпя, на лапах чугунных поезд».

Может быть, ни в каком другом из произведений Есенина с такой болью не выразились кричащие противоречия нашей эпохи, трагически раздиравшие душу поэта, как в «Сорокоусте». Нигде с такой силой не сталкивались правда и неправда, ибо в есенинской правде, не принимавшей однобокое, уродливое развитие городской цивилизации, в то же время была и глубокая неправда, потому что ведь стихи эти были написаны тогда, когда хозяином города стал рабочий класс, та социальная сила, которая призвана историей разрешить противоречия, созданные капитализмом.

Конечно, объективно в таких страстных выпадах против города и железа Есенин оказался в соседстве с реакционной проповедью «новокрестьян» С. Клычкова и Н. Клюева. Не кто иной, как Клюев, писал тогда же, обращаясь к пролетарским поэтам:

Мы ржаные, толоконные,

Пестрядинные, запечные,

Вы — чугунные, бетонные,

Электрические, млечные.

Ваши песни — стоны молота,

В них созвучья — шлак и олово —

[204]

Жизни дерево надколото,

Не плоды на нем, а головы.

У подножья кости бранные,

Черепа с кромешным хохотом...

В известной степени «антиурбанистские» стихи Есенина перекликались с анархо-буржуазными мотивами в творчестве имажинистов.

К тому же в те годы (1919—1920) Есенин воспринимался только как имажинист и на фоне кафейно-богемной деятельности этой группы. Имажинисты (от французского слова «image», т. е. образ) выпустили, как полагается, свою декларацию, опубликованную в 1918 году все в той же гостеприимной воронежской «Сирене», у Владимира Нарбута. Напечатали несколько брошюрок, так сказать, «теоретического характера», как, например, «2X2 = 5» В. Шершеневича и др. Вряд ли стоит всерьез разбирать теоретические основы этой литературной Труппы годов .гражданской войны. Здесь было больше от бравады, от традиций «желтой кофты», несмотря на то, что имажинисты шумно от нее отреклись и даже на одном из вечеров устроили похороны желтой кофты футуристов, которая в качестве «покойницы» фигурировала на эстраде.

Эстетическая идея, которую развивали имажинисты — если вообще это можно назвать идеей, — заключалась в том, что содержание, смысл в произведении не имеет никакого значения, а главное в стихах — образность, и стихи должно писать так, чтобы можно было их читать от конца к началу и вообще как угодно. Пафос образности, живой, .здоровой, собственно говоря, был присущ только одному Есенину. Идейные контакты между Мариенгофом, Шершеневичем, Кусиковым, Ройзманом, Грузиновым и другими имажинистами и Есениным были весьма условными. Я считаю, что близость Есенина с имажинистами в значительной степени носила бытовой характер и объяснялась самим характером литературной жизни того времени, когда множились многочисленные литературные группы и группки — ничевоки, неоклассики, эвфуисты и т. д. и т. п., когда не было ни Союза писателей, ни литературно-общественных организаций, которые могли бы объединить и сплотить советских литераторов, а кафе стали трибуной и пристанище^ богемы. Несомненно, что та рассудочная вы-

[205]

чурность в слове (которую культивировали, например, Мариенгоф и Шершеневич) в эти годы проникла и в стихи Есенина. Ее следы мы найдем не только в поэме «Кобыльи корабли», но и в «Пугачеве» и в других произведениях этих лет.. Но достаточно сравнить, как изображали картины войны, голода, гибели людей, все то, чем так богата была эта историческая полоса в русской жизни, полоса великих катаклизмов, Есенин и Мариенгоф, чтобы понять глубочайшее отличие Есенина от имажинистов.

Поэма Есенина «Кобыльи корабли» несомненно отмечена имажинистской искусственной экспрессией, неестественной метафоризацией.. В ней встречаешь «когти лазури», «зарево трупов», «грабли зари», «светильники сисек» и т. п. Поэт говорит в этой поэме: «Если хочешь, поэт, жениться, так женись на овце в хлеву»; и еще: «Половину ноги моей сам съем, половину отдам вам высасывать».

Но «внутри» всего, всей этой поэмы — нестерпимая боль, за людей, огромное горе, рожденное зрелищем разрухи и голода в Поволжье (где позже, в 1921 г., были случаи людоедства). Отсюда и эта строка: «Половину ноги моей сам съем». Отсюда и такие строки: «Бог ребенка волчице дал, человек съел дитя волчицы». И перед лицом этого нечеловеческого зрелища Есенин восклицал:

Буду петь, буду петь, буду петь!

Не обижу ни козы, ни зайца.

Если можно о чем скорбеть,

Значит можно чему улыбаться.

Он пришел целовать коров,

Слушать сердцем овсяный хруст.

Глубже, глубже, серпы стихов!

Сыпь черемухой, солнца куст!

Поэтика ужаса, построенная на экспрессивной метафоре, была характерна еще для поэмы Маяковского «Война и мир»:

Было ль,

чтоб срезанные ноги

искали б

хозяев,

оборванные головы звали по имени?

Вот

[206]

на череп обрубку

вспрыгнул скальп,

ноги побежали,

живые под ним они,

И в этой же поэме Маяковский восклицал: «Славься, человек, во веки веков живи и славься! Всякому, живущему на земле, слава, слава, слава!»

Совсем иной пафос, иное настроение было у имажинистов, хотя изобразительные средства как будто и оказались у них сходными. В 1919 году я купил вышедший в издательстве Моссовета и напечатанный на толстой оберточной бумаге сборник стихов футуристов и имажинистов — «Явь». Там в соседстве с Маяковским и Есениным были и такие стихи Анатолия Мариенгофа:

Кровью плюем зазорно

Богу в юродивый взор.

Вот на красном черным:

— Массовый террор!

Метлами ветру будет

Говядину чью подместь.

В этой черепов груде

Наша красная месть.

По тысяче голов сразу

С плахи к пречистой тайне.

Боженька, сам Ты за пазухой

Выносил Каина,

Сам попригрел периной

Мужицкий топор —

Молимся Тебе матерщиной

За рабьих годов позор.

Сегодня даже трудно представить, что красный террор, объявленный советским правительством в ответ на предательское убийство Урицкого и ранение Владимира Ильича Ленина, террор, который явился политически неизбежной мерой, чтобы защитить молодое Советское государство, что этот террор будет воспеваться поэтом-имажинистом в радостно-захлебывающихся тонах, потому что «будет говядину чью подместь».

Еще чудовищнее другое стихотворение Мариенгофа, напечатанное в том же сборнике «Явь»:

Твердь, твердь за вихры зыбям,

Святость хлещем свистящей нагайкой

И хилое тело Христа на дыбе

Вздыбливаем в Чрезвычайке,

[207]

Что же, что же, прощай нам грешным,

Спасай, как на Голгофе разбойника,—

Кровь твою, кровь бешено

Выплескиваем, как воду из рукомойника.

Он упивался тем, что «кровь твою, кровь бешено выплескиваем, как воду из рукомойника».

У Маяковского и Есенина в глубине их поэтики — Человек с большой буквы, у Мариенгофа — «эстетика» битой человеческой говядины. Вот в чем была коренная разница между Есениным и имажинистами.

В. Маяковский осенью 1922 года, в первый раз выезжая за границу и давая за рубежом интервью корреспондентам газет о советской литературе, так сказал о имажинистах: «Имажинисты — крошечная группка, имевшая успех лишь в ту пору, когда остальные передовые группы занимались строительством и политической работой. Теперь она уже выдохлась. Из них всех останется лишь Есенин...» 1

Однако бытовая и групповая общность Есенина с имажинистами нередко давала повод критике тех лет относить поэта всецело к буржуазному лагерю. Но и тогда в критике звучали голоса, в которых давалась настоящая оценка дарованию Есенина. Например, пролеткультовский журнал «Горн» писал о Есенине в связи с выходом книжки «Преображение», а также по поводу имажинистских похождений поэта:

«Жалко за Есенина. Жалко за пропадающее зря громадное дарование. Он мог бы стать великим народным поэтом, одним из наших революционных певцов. Он еще может стать им, если сумеет стряхнуть с себя угар, который сшиб его с орлиных путей революционной поэзии, если поймет, что поэтическое творчество — это не какая-то мистическая «священная жертва» неведомому богу и не вольное птичье щебетание, а ответственный труд, чуткое на действительные народные нужды служение общему делу. Жив в нем тот боевой, хочется сказать, мальчишеский задор, который может стать революционным порывом, если пойдет на дело, сольется с мощным потоком пролетарского строительства нового мира» 2.

_____

1. «День», Рига, 1922, 7 октября.

2. «Горн», М. 1919, № 2—3, стр. 115; см. также 1918, № 1, стр. 86.

[208]

Наконец, за поэтическими картинами деревенской Руси открывается в Есенине третий, самый глубокий слой его лирики. Здесь сквозь частное и временное, ограниченное условиями исторического существования, Есенин прорывается к неким «вечным» категориям человеческого бытия, таким, как любовь, смерть, смысл жизни, самосознание человека во Вселенной. Именно в этих стихах Есенина отчетливо звучит необъяснимая тревога его лирического героя, полного широкой' удали и ощущения силы, переливающейся через край, и в то же время — острого ощущения непрочности и зыбкости-человеческого существования. Именно в этих стихах глубже всего раскрывается у Есенина столь присущее ему, как истинно лирическому поэту, своеобразное философствование чувством.

Вот я вижу перед собой Есенина в декабре 1919 года в угарно-богемном «Стойле Пегаса», возбужденного, среди «золотых» огарков Москвы, в год, когда из форточек домов торчали жестяные трубы «буржуек».

В тот год рабочие Тульского оружейного завода вынесли решение посменно работать круглые сутки, чтобы обеспечить фронт оружием. Все было полно напряжения, и новая власть была озабочена только тем, как отстоять свободу, накормить города. В этот самый 1919 год золотоволосый «гуляка праздный», приятель имажинистов Есенин где-то на уголке ресторанного столика пишет стихотворение: «Душа грустит о небесах, она нездешних нив жилица».

Как это объяснить? Неужели тем, что поэт в маскарадном цилиндре не чувствует и не понимает того, что происходит вокруг? Нет, он все чувствует и все понимает. И говорит, как мы' видели, по-своему, говорит о событиях истории в своих стихах. Наряду со всем тем, что видят его глаза, и вопреки ресторанно-богемной пляске вокруг него, своим поэтическим взором он уносится на какие-то очень далекие и значительные философские вершины. Поэт пишет о том, как любит он «огонь зеленый, что шевелится на деревьях».

Понятен мне земли глагол,

Но не стряхну я муку эту.

Как отразивший в водах дол

Вдруг в небе ставшую комету.

Так кони не стряхнут хвостами

[209]

В хребты их пьющую луну...

О, если б прорасти глазами,

Как эти листья, в глубину.

Да, Есенину было дано более, чем какому-либо другому русскому поэту, выразить не только радость бытия, «буйство глаз и половодье чувств», но и муку самого бытия, муку человеческой ограниченности и исторических противоречий. Наконец, поэт словно чувствовал непроходимую грань между бытием человека и бытием всей окружающей его природы, мечтая о том, чтобы «прорасти глазами, как эти листья, в глубину».

Однажды, очевидно это было в 1919 году, я разговорился с А. С. Серафимовичем, встретив его в Петрограде, о Есенине. Меня тогда, как и позже в разговоре с Воронским, поразило не просто высокое отношение к Есенину, не просто высокая оценка его таланта, а, я бы сказал, трепетное к нему отношение, как к существу, перед которым с удивлением останавливался Горький: «Это не поэт, а орган, созданный природой для поэзии».

Много лет спустя в бумагах А. Серафимовича я нашел несколько страничек, написанных карандашом и посвященных Есенину. На них старый пролетарский писатель, очевидно уже после смерти поэта, записал, может быть для печати, а может быть и для себя, те противоречивые чувства, какие порождал чистый талант Есенина, обернутый в неприглядную оболочку богемного, ресторанного быта.

«Это был несчастный человек. Судьба подарила ему дивный дар, судьба подарила ему счастье жить в чудеснейшую, изумительную эпоху, а он весь, сердцем, корнями, думами, любовью, весь в прошлом, в былом. В прошлой деревне, в былых ее настроениях, в былом быте, чувствах, мыслях, отношениях — ужас умирающего прошлого мертвенной длинной веткой тянулся за ним, молодым, живым, талантливым, творческим, тянулся и омертвил. Есенин, чтобы" задушить тоску смерти, до дна хлебнул пошлости, — да, да, пошлости...

Вещи надо называть их настоящими именами, хлебнул и захлебнулся.

Это гаерство, это беспробудное озорство, это обращение рояля в нужник, а цилиндра в урильник, это — пошлость, а не размах широкой русской натуры. Так это и понимать надо, так это и называть надо.

[210]

Чудовищно читать: «Есенин ушел от нас, не хлопнув дверями, а тихонько притворил их».

А перед смертью, перед .самым огромным, что есть в жизни человека, писать кровью стихотворение это — пошлость. Так это и понимать надо, так это и называть надо» 1.

В этих словах не все справедливо. Неправильно, что Есенин весь, всеми корнями, всей душой был в прошлом. Есенина мы вправе, как автора «Песни о великом. походе», стихов о Ленине, изумительной «Анны Снегиной» и многих других стихов об Октябрьской революции, называть поэтом октябрьского времени. Есенин не был певцом только прошлого. Он, как и Блок, стал певцом будущего. В последнем Есенин пошел дальше Блока. Кроме того, лирика Есенина в своем человеческом содержании была и будет близка еще многим поколениям людей. Но А. Серафимович безусловно прав, говоря, что старый мир сумел затянуть какой-то частицей талант Есенина. Это верно.

В записях А. Серафимовича представляет особый интерес и другое. Серафимович поистине с необычным волнением говорит о притягательной силе есенинского лирического таланта, Кто же такой был Есенин? А. Серафимович отвечал:

«С огромной интуицией, с огромным творчеством, единственный в наше время поэт. Такой чудовищной способности изображения тончайших переживаний, самых нежнейших, самых интимнейших — ни у кого из современников. И огромная, все ломающая смелость эпитетов, сравнений, выражений, поэтических построений. Сам. Ни у кого не спрашивая, никому не подражая... Чудесное наследство».

Поэт мечтал «прорасти глазами, как эти листья, в глубину». И ему был дан дар «прорасти» своей душой в души самых разных людей.

* * *

«Спите, любимые братья...» Эти слова из есенинской «Кантаты» словно и сегодня реют над дорогими могилами на Красной площади. Сюда четыре десятилетия

____

1. ЦГАЛИ, ф. 457,

[211]

тому назад пришел Есенин, чтобы поклониться вечной памяти героев нового человечества, отдавших свою жизнь в его первый день. В эти дни и лирический талант Есенина — как и сама Россия, откуда вышел он, — также вступил в великую реку революционного обновления и преображения. Октябрьские годы произвели поворот в развитии того, что связано в нашем представлении с легким и прекрасным именем — Есенин. И это был трудный путь.

Пожалуй, ничья слава, ни одного из русских поэтов, не претерпевала за последние десятилетия таких головокружительных взлетов и падений, как слава Есенина. Она то взлетала на самое небо., как его яркая звезда, то волочилась лже-друзьями поэта по грязи кабаков. То снова целомудренную музу Есенина начинают украшать накладными румянами. Поэта порой трагической правды («Я сердцем никогда не лгу») начинают подтягивать (и идейно и биографически, в так называемых «воспоминаниях») к последовательно передовому деятелю, едва ли не в духе Маяковского. А зачем?

Сергей Есенин жил в Октябрьскую эпоху и сумел стать поэтом времени,, и в его душе опрокинулись все противоречия эпохи, хотя эти противоречия не освещены им с позиций передового мировоззрения. Есенин, может быть, с более тонким лиризмом и сердечностью, чем другие поэты, сумел облечь в образы, по-человечески теплые, живые, самую великую и конечную идею Октября — идею, очищения человека от скверны старого мира, идею преображения человека в любви к нему и к красоте мира сего. Да и сам Есенин — это не только творение России, но и творение Октября. Разве не Октябрь помог понять самому Есенину и впоследствии раскрыть главную свою тему — родина и человек как цель нового мира.

[212]

Цитируется по изд.: Зелинский К.Л. На рубеже двух эпох. Литературные встречи. 1917-1920. М., 1962, с. 192-212.

Вернуться на главную страницу Есенина

ХРОНОС: ВСЕМИРНАЯ ИСТОРИЯ В ИНТЕРНЕТЕ

ХРОНОС существует с 20 января 2000 года,

Редактор Вячеслав Румянцев

При цитировании давайте ссылку на ХРОНОС