Рытхэу Юрий Сергеевич

р. 1930

БИОГРАФИЧЕСКИЙ УКАЗАТЕЛЬ

XPOHOC

ВВЕДЕНИЕ В ПРОЕКТ

ФОРУМ ХРОНОСА

НОВОСТИ ХРОНОСА

БИБЛИОТЕКА ХРОНОСА

ИСТОРИЧЕСКИЕ ИСТОЧНИКИ

БИОГРАФИЧЕСКИЙ УКАЗАТЕЛЬ

ПРЕДМЕТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ

ГЕНЕАЛОГИЧЕСКИЕ ТАБЛИЦЫ

СТРАНЫ И ГОСУДАРСТВА

ЭТНОНИМЫ

РЕЛИГИИ МИРА

СТАТЬИ НА ИСТОРИЧЕСКИЕ ТЕМЫ

МЕТОДИКА ПРЕПОДАВАНИЯ

КАРТА САЙТА

АВТОРЫ ХРОНОСА

Родственные проекты:

РУМЯНЦЕВСКИЙ МУЗЕЙ

ДОКУМЕНТЫ XX ВЕКА

ИСТОРИЧЕСКАЯ ГЕОГРАФИЯ

ПРАВИТЕЛИ МИРА

ВОЙНА 1812 ГОДА

ПЕРВАЯ МИРОВАЯ

СЛАВЯНСТВО

ЭТНОЦИКЛОПЕДИЯ

АПСУАРА

РУССКОЕ ПОЛЕ

Юрий Сергеевич Рытхэу

Смольников И.

Близость дальних побережий

Газетный репортаж познакомит нас с фактом. Телевидение даст возможность посмотреть на событие глазами. Проза раскроет характер человека. Конечно, и газета, и телевидение способны своими средствами донести до нас то, чем живет современный человек, что происходит в его внутреннем мире. Однако с художественной литературой трудно соперничать в глубине и масштабе анализа мыслей и чувств человека, в изображении судьбы личности и народа.

В этом убеждаешься при чтении многих произведений Ю. Рытхэу. Именно они сделали для миллионов читателей как у нас в стране, так и за рубежом понятным и доступным внутренний мир людей Чукотки.

Один из сборников своих, произведений Ю. Рытхэу назвал «Чукотская сага». В этом, отчасти метафорическом, названии отражена тем не менее довольно точно истина. Рассказы, новеллы, повести, романы этого писателя представляют собой обширное эпическое сказание о прошлом и настоящем северо-восточной оконечности Азиатского материка, о наиболее типичных процессах на Крайнем Севере, и в первую очередь у таких его коренных народов, как чукчи и эскимосы. Но это сказание, эта продолжающая складываться на наших глазах сага (каждый год Ю. Рытхэу публикует новые произведения о Чукотке) имеет ту очевидную особенность, что окрашена в лирические тона, проникнута очень личным, заинтересованным отношением автора к самым разнообразным аспектам жизни как современного Севера, так и его исторического прошлого.

[439]

Впрочем, и прошлое интересует писателя в первую очередь с точки зрения более точного осмысления процессов настоящего, интересует как начало тех координат, которые позволяют ощутимее представить достижения социалистической эпохи в самом отдаленном, северном регионе Советского Союза.

Отдаленность — категория относительная. В связи с Чукоткой и вообще Севером это проступает в произведениях Ю. Рытхэу очевидно и многопланово.

Прежде всего в смысле скорости и современных средств преодоления расстояний. В повести «Дорога в Ленинград» главный герой Кайо вспоминает, как в пору его молодости, в сороковые годы, Ленинград не только казался, но и на самом деле был страшно далеким от Чукотки: «Когда Кайо плыл из бухты Гуврэль по Тихому океану, сердце сжималось от ощущения беспредельной дали». А ведь потом надо было ехать еще две недели на поезде через всю страну.

Спустя четверть века герой преодолевает расстояние от Анадыря до Москвы за несколько часов на реактивном авиалайнере, с двумя промежуточными посадками в пути, не успевая за столь короткое время перестроиться на новый часовой пояс и чувствуя из-за этого некоторое неудобство: «вечером после чаепития» в Ленинграде его «так потянуло ко сну, что приходилось прилагать усилия, чтобы не зазевать во весь рот».

Однако проблема отдаленности отнюдь не исчерпывается километражем и часовыми поясами. Это прежде всего проблема историческая, социальная и нравственная. Именно так она ставится в творчестве Ю. Рытхэу.

В ряде его произведений подробно рассказывается о том, как после установления Советской власти на Севере туда пришли новые люди, сблизившие этот удаленный от центра России край со всей страной. Эти люди несли грамотность, знания, достижения цивилизации. В повести «Полярный круг» названы имена некоторых из них — П. Я. Скорик, И. С. Вдовин, Г. А. Меновщиков. В повести очерчен один из этой плеяды «настоящих рыцарей Идеи», как говорит о них главный герой, — Георгий Сергеевич Менов, крупный специалист-эскимолог, создатель букваря эскимосов, по которому

[440]

учился герой. Об этом человеке он с восторгом пишет своей невесте? «Такие люди, как Георгий Сергеевич, строили трудные мосты, через которые мы приобщались к великой русской культуре, к великим книгам...» Это были полпреды новых идей и новых веяний в жизни малых северных народов. Для ленинградцев особенно дорого то, что эти люди являлись представителями города на Неве.

Когда-то именно из Ленинграда — тогда еще Петербурга и Петрограда — отправлялись на Север научные экспедиции. Здесь был организован знаменитый Институт народов Севера, который за годы своей работы подготовил сотни специалистов из числа коренного населения Крайнего Севера и Дальнего Востока. И у северян сложилось закономерно особое отношение к этому городу.

Учительница героя повести «Дорога в Ленинград» — ленинградка. Она уехала на Чукотку во время войны. С образом этой женщины связан еще один важный аспект категории отдаленности.

Заглянем в текст и вместе с героем перелистаем альбом учительницы с фотографиями Чукотки. «Кайо листал альбом и видел старый Улак, которого уже давно нет: два ряда яранг на берегу моря, подставки из китовых костей, на которых сушили моржовые кожи, лежали нарты, байдары, вельботы».

Это прошлое. Хотя и сейчас на Севере среди береговых жителей ценится умение добыть моржа, нерпу, загарпунить кита, характер промысловой охоты в море стал иным. Иная техническая оснащенность. Иная жизнь. Иными стали северные поселки. Не будем перечислять приметы — их много в обеих повестях. Назовем лишь строящуюся в тундре атомную электростанцию, которая пришла на смену тепловым или еще более ранним — маломощным ветряным установкам. На этом примере рельефнее видна отдаленность нашей эпохи от той, которая, казалось бы, существовала совсем недавно: ее хорошо помнит главный герой «Дороги в Ленинград», нестарый еще человек. Это его детство.

Атомный реактор — и примитивный с современной точки зрения ветряк. Подобные этой очень зримые грани отдаленности нередко возникают в произведениях Ю. Рытхэу. Своеобразным пунктиром пронизывает такая грань и сюжеты двух повестей этого сборника — «Дороги в Ленинград», где главный герой чукча Кайо постоянно

[441]

возвращается памятью в свое детство; «Полярного круга», герой которой эскимос Нанок собирает для музея предметы далекого и недавнего прошлого своего народа и тем самым заставляет читателя сопоставлять старое и новое.

Особое значение в осмыслении этой проблемы имеет связь Чукотки и Ленинграда во время тяжелых испытаний Великой Отечественной войны.

Здесь, на северо-восточной оконечности Советского Союза, как и в других районах всей страны, в ее городах и селах, происходили сиены, исполненные силы, скорби и величия — мужчины уходили на фронт. «Полярников провожали всем селением, — вспоминает главный герой повести «Полярный круг», который в ту пору был школьником. — На маленьком гидробазовском судне они отправились в бухту Провидения, а оттуда на большом пароходе во Владивосток. Женщины плакали, а мужчины стояли с суровыми лицами».

Можно было бы упрекнуть писателя в некоторой беглости подачи этого материала, в том, что он изложен очень уж обычно и. может быть, даже похоже на то, что приходилось уже встречать в других произведениях, посвященных войне. Но между тем эти краткость и сдержанность закономерны. Ю. Рытхэу не навязывает тому времени несвойственного ему пафоса, не впадает в велеречивость, пишет в духе точных и правдивых репортажей с места события, без стилистических излишеств, даже порой, возможно, с некоторой газетной сухостью и беглостью, понятной, впрочем, в этих фрагментах повествования, воскрешающих хорошо всем известные события. Старшему поколению — по его собственным воспоминаниям. Младшему — по книгам, газетным репортажам, телевидению, кино.

В сюжете произведения, посвященного духовному сближению представителей разных народов, эти эпизоды существуют не сами по себе, а как звенья цепи общего замысла. В нем найден и выразительно закреплен неожиданный, на первый взгляд, феномен не просто переклички, а глубинной схожести двух миров — полярного, чукотского, и ленинградского.

Слушая рассказ ленинградского рабочего о блокадном Ленин

[442]

граде, о страшных испытаниях, выпавших на долю ленинградцев, Кайо «вспоминал свое собственное детство, трудные годы, когда не было зверя в море, когда оленьи стада уходили далеко в тундру, чтобы спастись, уцелеть на пастбищах, не тронутых гололедом. Люди ели падаль, выскребали полусгнившую жижу из мясных хранилищ, варили моржовые ремни...»

Чукотский школьник, переживший смерть родных и близких от голода и болезней, оставшийся в. живых единственным во всей семье, вывезенный из стойбища, помещенный а больницу, а затем в интернат, — этот школьник хорошо понимает своих ленинградских сверстников, которых, вывозили из голодного блокадного Ленинграда на Большую землю.

Попав в Ленинград после, войны, глядя на город, оживленный гулом и шумом машин и людских голосов, Кайо «всегда больно было думать о том, что в зимние блокадные дни здесь было пустынно, как в тундре, и гулкие звуки артиллерийской канонады были не так громки, как взрывы лопающегося от стужи льда на промерзшей чуть ли не до дна реке».

Едва ли не всё в Ленинграде напоминает чукотскому пареньку родную землю и ее людей.

Вот он со своим новым другом, селькупом Мишей Мальковым, бывшим фронтовиком, встречается на Васильевском острове с недавними фронтовиками. Это «люди, прошедшие самое тяжелое испытание, которое только может выпасть на долю человека». Вглядывается в их лица — хочет заметить в них отпечаток, «который накладывает необычное переживание», — ведь эти люди встречались со смертью. «А люди, — пишет о впечатлениях своего героя Ю. Рытхэу,— были очень усталые, будто возвратившиеся после долгой работы с оленьим стадом, после весенней моржовой охоты, когда несколько дней и ночей не смыкаешь глаз, бороздя на вельботе Берингов, пролив. Морские охотники возвращались прокопченные пороховым дымом, и в их глазах была такая же усталость, как вот у этих, вернувшихся с войны».

Он начинает ощущать этих людей как очень близких и родных себе по духу. Потом, спустя четверть века, слушая рассказ своего нового родственника, ленинградца, о блокаде, Кайо с удивлением

[443]

чувствовал, «как с каждым словом этот поначалу вроде бы чужой и далекий человек становится ему ближе».

«Страдавший страдавшему всегда брат», — делает обобщающее заключение писатель.

Но это особое страдание. Страдание людей, вынесших великую войну, в которой весь советский народ отстаивал идеалы своей жизни; в которой каждый из советских людей, будь то воин Красной Армии или школьник далекой Чукотки, ощущал себя участником грозного противостояния нашей системы и античеловеческих сил фашизма.

В этом противостоянии рождались настоящие люди. Один из них — сам Кайо, бригадир-оленевод, детство которого совпало с войной. Другой — его сверстник, рабочий «Электросилы», с которым Кайо породнился.

Настоящие люди. Лыгъоравэтльат — так звучит это понятие по-чукотски. Так издревле называли себя чукчи. Этим древним именем чукчей называли «мужественных и несгибаемых ленинградцев» — об этом думает герой.

«Военные годы... Пора мужественного детства, когда крепло сознание того, что и Чукотка — часть страны, когда всеобщая беда так сплотила всех советских людей, что потом уже ничем их нельзя было разъединить».

Так что абсолютно прав Петр Тимофеевич Яковлев, новый родственник Кайо, что их близость определяется не только и даже не столько родственными отношениями. «Давние мы с тобой родственники, а не только теперь, когда наши дети поженились»,  — говорит ленинградский рабочий. Корни этой родственности глубже и «разветвленнее» семейных связей, они уходят в толщу всей нашей жизни, наших социальных отношений.

Собственно именно этому и посвящена повесть «Дорога в Ленинград». В ней на оригинальном и в то же время характерном для Ю. Рытхэу сюжете раскрывается такое важнейшее завоевание нашей действительности, как дружба народов Советского Союза. Эту важную социально-политическую категорию наших дней Ю. Рытхэу переводит на язык художественных образов, индиви-

[444]

дуальных судеб различных людей — коренных жителей Ленинграда и Чукотки.

«Дорога в Ленинград» в некоторой степени перекликается с более ранней повестью Ю. Рытхэу «Вэкет и Агнес», которая была написана еще во второй половине шестидесятых годов. Там речь шла об эстонской девушке Агнес, которая приехала на Чукотку и полюбила тамошнего пастуха Вэкета. Обстоятельно и психологически достоверно писатель исследовал «диалектику» чувств своих героев, утверждая простую и верную мысль о духовном равенстве представителей разных народов Советского Союза. Тем не менее в описании жизни Агнес на Чукотке, визита Вэкета в Таллин, во всем характере их взаимоотношений ощущался налет экзотичности. Не случайно, думается, любовные отношения героев не привели их к браку. Они расстаются друг с другом, унося с собой печалящее душу воспоминание о счастливом, но по сути необычном эпизоде своей жизни.

Повесть «Дорога в Ленинград» с самого начала, с первых страниц, снимает саму возможность связать личную сердечную ситуацию, возникшую между молодыми героями, чукотской девушкой и русским парнем, с какой бы то ни было экзотикой. В этом можно усмотреть явное движение прозы Ю. Рытхэу в сторону большей будничности и простоты даже в тех сюжетах, которые таят в себе соблазн экзотической остроты. В этом надо видеть также отражение тех объективных положительных процессов, которые происходят в жизни нашего многонационального государства.

Русский парень Алексей влюбляется в чукчанку Маюнну. В отличие от повести «Вэкет и Агнес» период их влюбленности изображен быстро. Не бегло, нет, а именно — быстро, динамично. Это для отца Маюнны Кайо выход дочери замуж за русского человека — поначалу сложная и даже мучительная проблема. Для самих же молодых проблемы в том, что она чукчанка, а он русский, — нет. Они довольно быстро объясняются друг другу в любви и приходят к решению о женитьбе. Да и вообще, как было замечено выше, сюжет повести подчинен раскрытию не их судеб и характеров, а другому человеку, отцу Маюнны — Кайо.

Всматриваясь в отношения между молодыми, мы отмечаем

[445]

проблемы, которые существенны как для образной системы этой повести, так и для эволюции всего творчества талантливого чукотского прозаика, а также для общих закономерностей развития младописьменной прозы Крайнего Севера.

Речь пойдет о масштабе и глубине психологического проникновения в характеры людей, принадлежащих различным народам.

Следует обратить внимание нашего читателя на то, что известный советский писатель Юрий Сергеевич Рытхэу является представителем чукотского народа, живет постоянно в Ленинграде и пишет на русском языке. Для него, как и для большинства писателей малых народов Крайнего Севера и Дальнего Востока, русский язык стал вторым родным языком. На нем разговаривают, на нем думают, на нем создают художественные произведения. Вот характерный автобиографический штрих из первого романа Ю. Рытхэу «Время таяния снегов» — речь идет о его главном герое Ринтыне: «Он очень хорошо помнил время, когда знал всего-навсего десяток русских -слов, но назвать мгновение, когда  русский язык стал для  него таким еж родным, как и чукотский, не мог».

Это одна из закономерностей современного этапа развития культуры и литературы многих северных народностей.

Закономерным долгое время являлось также то, что в центре повествовательных сюжетов национальных авторов оказывались герои, принадлежавшие их народностям. Представители других народов, и в частности русского народа, играли, как правило, второстепенную роль в сюжете, не раскрывались с той полнотой и глубиной проникновения во внутренний мир, как герои юкагиры, ненцы, нанайцы, чукчи, нивхи, манси и другие. Это и понятно, ведь в центре произведений национальных авторов оказывались именно эти герои, люди их «племен».

В истории младописьменных литератур это хорошо просматриваемая тенденция: от первых произведений данной литературы (Например, у Т. Одулока, Д. Кимонко), где характеры представителей иных народов даны бегло, без ощутимой попытки проникновения в их внутренний мир, к тем произведениям пятидесятых — шестидесятых годов, где эти герои играют и более заметную роль в сюжете и получают более углубленную характеристику (Ю. Рытхэу,

[446]

Г. Ходжер), и, наконец, до тех рассказов, повестей и романов, где представители других народов, и в частности русского, народа, наряду с людьми того или иного малого народа осуществляют в сюжете ведущую роль, а в силу этого обстоятельства даны более крупным психологическим планом. Появились в младописьменной литературе и такие произведения, в которых сюжетообразующим центром становятся русские люди, а представители малого народа при всем том, что играют в сюжете важную роль, отодвигаются на второе место в сюжетной, образной «иерархии» произведения.

Такая сюжетная передвижка, такая тенденция углубления в психологию других народов: отражает общие закономерности роста и развития малых народов, прогресса в их национальной культуре, обогащения этой культуры в. результате тесных контактов с культурой всей нашей многонациональной страны, и в первую очередь культурой русского народа. Иными словами, подобные сюжетные сдвиги стали возможными на определенном этапе развития этой литературы, когда она обогатилась идейно и эстетически.

Не все и не всегда здесь удается. Одна из причин неудач заключается в том, что для раскрытия трудного для себя жизненного материала писатели-северяне, как правило, избирают традиционную эпическую форму. Такая форма обязывает изображать всех героев произведения с одинаковой психологической полнотой и исчерпанностью.

В гораздо более выгодную позицию ставит, себя тот автор, который в этом случае избирает субъективно-лирический аспект изображения и рисует характеры героев как бы со стороны, в основном с позиции, с точки зрения своего главного героя. По крайней мере, на современном этапе развития младописьменной литературы такой принцип приводит к более плодотворным результатам. Это как раз видно на примере ряда произведений Ю. Рытхэу, выдержанных в основном в русле лирической, социально-психологической прозы, например в повестях «Вэкет и Агнес», «Метательница гарпуна», в рассказах «Древние греки», «Числа Какота» и в некоторых других.

[447]

В повести «Дорога в Ленинград» молодые герои русский Алексей Яковлев и чукчанка Маюнна Кайо имеют равноправные роли в сюжете и по существу раскрыты с одинаковой полнотой проникновения в их внутренний мир.

Они равноправны как молодые люди, члены общества, как молодые супруги. Это персонажи, которые вызывают одинаково пристальный интерес со стороны автора не только к их поступкам, но и к их внутреннему миру.

Однако они не равнозначны друг другу, как два разных типа человека. Алексей более прост, прям. Он хороший парень, хороший и честный рабочий, любящий сын и муж. К нему как человеку и гражданину не может быть претензий. Но он уступает своей жене по сложности и прихотливости душевного склада.

Впрочем, слово «но», возможно, тут и не совсем уместно. Просто он такой, а она, Маюнна, другая. Мы даже уверены, что для их будущей семейной жизни это различие не помешает. Разные по своей сути, по складу душевные миры, как мы знаем, в итоге могут привести к устойчивой семейной гармонии. А Маюнна действительно женщина с несколько мятущимся характером, не всегда уверенная в себе. С повышенной тревогой и надеждой, боясь разочарования и в себе, и в других, она ищет нежного и преданного друга жизни.

Эта разница в характерах молодых супругов особенно остро и очевидно проступает в заключительной сцене третьей главы повести.

Маюнна в порыве смятения, нарисовав в своем воображении пугающую ее картину ухода Алексея, целует его и не говорит о причине этого всплеска в проявлении чувств. Он, естественно, удивлен и не понимает такого неожиданного поведения жены. «Ничего не говори и не уходи», — сквозь рыдания твердит Маюнна. «Да вот только за углем надо бы...» — не улавливая ее состояния, по-своему истолковывая слова жены, произносит Алексей.

Диалог между ними и дальше строится на этом несовпадении смысла их высказываний. Один, кстати, из самых живых и психологически достоверных диалогов этой повести. В нем резко проступает разный душевный склад любящих друг друга людей.

[448]

С точки зрения душевной сложности и нестандартности характер Маюнны под стать отцу. Кайо тоже очень и очень не прост. Его образ наиболее выразителен в образной галерее этой повести и один из интересных образов людей Чукотки, созданных Ю. Рытхэу в его произведениях последних лет.

Кайо сдержан, даже замкнут, прихотлив в своих высказываниях и некоторых поступках. Это последнее — в глазах окружающих. На самом деле все, что делает и о чем думает Кайо, обоснованно и мотивированно. Он не совершает немотивированных, каких-нибудь там спонтанных поступков. Каждый из них основательно им продуман и — что, может быть, самое главное — связан со всей системой отношения этого человека к миру, к людям, с его взглядом на мир.

А у него есть этот взгляд. Кайо не принадлежит к тем людям, которые безвольно и стихийно плывут по воле волн. Хотя волны жизни (если не бояться этого расхожего выражения) с ним не церемонятся.

Он человек трудной судьбы. Один из первых среди своего поколения жителей Чукотки с немалыми трудностями добрался в Ленинград и поступил в университет. Проучился же в нем всего два года, — туберкулез заставил его вернуться в тундру.

К своим сорока с лишним годам он прожил две жизни — так считает он сам. Первая — в Ленинграде и до него, когда Кайо интенсивно учился, жадно вбирая в себя знания и вообще впечатления окружающего мира. Вторая жизнь началась для него по возвращении в тундру, когда он занялся древней профессией своих сородичей-оленеводов.

Но это не простой оленевод (если вообще исходить из того, что существуют некие простые, в смысле духовной и интеллектуальной элементарности, люди). Он продолжает много читать, думать о жизни и строит ее, свою жизнь, на основании высокоинтеллектуального и, надо еще так сказать, интеллигентного отношения к людям.

Попутно заметим, что в ряде произведений Ю. Рытхэу ставится и решается эта очень интересная и плодотворная задача — создание образов таких людей, которые при внешней скромности совершае-

[449]

мой ими работы, отсутствии официального ценза «высокой» образованности обладают и глубокой внутренней культурой, душевный благородством, и этой самой «образованностью», соответствующей уровню нашего двадцатого интеллектуального века.

Кайо, как мы помним, два года учился в Ленинградском университете. И хотя вынужден был из-за болезни оставить учебу, он на всю жизнь сохранил пытливый ум и отзывчивую на красоту душу.

Именно с Кайо, с его высокой душой и устремлениями, связана одна из основных идей повести, получившая выражение в ее заголовке. «Дорога в Ленинград» — это не просто посещение того места, где когда-то учился герой, тем более не экзотическая по своим внешним параметрам свадебная поездка, которую организовал Кайо своей дочери и зятю. Это возвращение на духовную родину героя. Обретение им второй молодости. Приобщение к тем источникам красоты и смысла жизни, которые в пору первой молодости героя сделали его таким, каков он есть. Неспроста он сам говорит дочке: «Я начинаю новую жизнь, третью по счету». Сама же эта третья жизнь героя, являясь продолжением первых двух, отмечена более острым и требовательным отношением и своей роли на земле, к своему месту среди людей.

Герой приходит к выводу, что ему надо будет вернуться туда, где он много лет трудился самоотверженно и с пользой для общества. Ведь «главная работа осталась там, — размышляет он. — Вот где надо многое менять и переделывать».

«Может быть, это и есть смысл третьей жизни?» — спрашивает и, спрашивая, утверждает он. «Ибо землю надо делать прекрасной не поисками лучшего места, а тем, чтобы самому творить это прекрасное там, где ты извечно живешь».

Кайо принадлежит к тем духовно щедрым людям, общение с которыми обогащает других людей (хотя и не всегда- с ним легко и просто), которые дают возможность смотреть на мир, воспринимать его в обогащенном, подчас неожиданно преображенном виде.

Тут надо еще также заметить, что фигура такого героя, как Кайо, позволяет писателю выявить ряд жизненных; моментов, кото

[450]

рые при ином герое были бы опущены, не получили бы яркого образного осмысления и остались бы незаметными.

Я говорю об известном в литературе приеме, когда взгляд свежего человека позволяет писателю более крупно обозначить и внешний облик предметов, явлений, окружающей обстановки и т. д., и — главное  — более остро обнажить смысл всего этого. Так, писатели нередко избирают на роль главного героя ребенка или такого человека, который является новым или, как сказано выше, свежим для той среды, в которой он действует; а тем самым именно он, такой герой, дает возможность подчеркнуть необходимые писателю, но примелькавшиеся для обычного наблюдателя черты.

Именно такую роль в известной степени играет в повести Кайо — молодой чукча, впервые попавший в Ленинград и воспринимающий этот город с особой силой и обостренностью. А это, в свою очередь, позволяет более живо, с большей художественной выразительностью нарисовать образ города.

К этому приему Ю. Рытхэу успешно, прибегал еще в своем первом крупном произведении, романе «Время таяния снегов», в котором его герой Ринтын может, например, заставить нас увидеть в неожиданном ракурсе типично ленинградские, приметы. «Гляди, мосты сломались!» — говорит он о разведенных мостах.

В повести «Дорога в Ленинград» эти мосты «поданы» уже не столь наивно, однако со свежей художественной и смысловой выразительностью: «Мосты раскрывали свои крылья-паруса, усиливая впечатление полета, удивительной легкости и парения».

Впечатление своеобразной невесомости оставлял у Кайо весь город, который «словно поднимался над землей, над низкими водами и плыл, как волшебный прекрасный корабль, рассекая белесый, пронизанный отраженным светом воздух...».

Такое восприятие может рождаться не только в результате свежего, «незамутненного» взгляда на то или иное явление, но и как следствие основательного знания этого явления, привязанности и любви к нему. Вот почему, как думается, в другой повести, «Полярный круг», мы не встретим подобной свежести и образной остроты при изображении Копенгагена, куда попадает главный

[451]

герой этого произведения, сотрудник Анадырского музея эскимос Нанок.

Эта повесть имеет немало точек соприкосновения с «Дорогой в Ленинград». И возможно, прежде всего потому, что главный герой этого произведения, окончивший в Ленинграде высшее учебное заведение и ставший историком, завершил в этом плане то, что так безжалостно прервала болезнь у Кайо. По роду и характеру выполняемой ими работы, по возрасту да и, разумеется, по индивидуальному складу характеров это совершенно разные люди, но есть у них одно общее: увлеченность своим делом, стремление делать его как можно лучше, с максимальной пользой для людей; наконец, убежденность в том, что именно это дело привязывает тебя к жизни (это, заметим, одна из центральных идей повести «Дорога в Ленинград»).

Особенностью повести «Полярный круг» является то, что множеством сюжетных штрихов, положений, ситуаций она связана не только с помещенной в этом сборнике повестью «Дорога в Ленинград», но и с другими произведениями писателя. Эти моменты возникают на протяжении всего повествования, создавая впечатление сложности и разнообразия жизни, создавая некий полифонизм жизненных мотивов в сюжетной структуре этого произведения. Читатель, хорошо знакомый с творчеством Ю. Рытхэу, узнает немало- мотивов, по-иному, с иной степенью подробностей, и ролью в сюжете прозвучавших в других произведениях.

Назовем некоторые.

Рассказ старика эскимоса о русском зяте, по профессии строителе, представляет собою одно из сюжетных зерен повести «Дорога в Ленинград».

В обеих повестях сборника звучит характерный для многих произведений Ю. Рытхэу мотив о мужестве и героизме коренных обитателей Севера и о тех европейцах, «покорителях» Севера, которые тоже проявляли высокие человеческие качества, осваивая Крайний Север, живя там, но к которым некоторые герои Ю. Рытхэу, коренные жители этих мест, относятся довольно скептически.

Герои Ю. Рытхэу имеют все основания утверждать свою осо-

[452]

бую позицию по отношению к людям Севера и северной земле. Маюнна, к примеру, с внутренним сопротивлением думает о книгах, в которых «чукотская земля часто изображалась суровой, неприветливой, без ласки и тепла. Ее покоряли, преодолевали с трудом, обживали с проклятиями и хотели переделать».

Да, она сурова, эта земля. Но покорители «белого безмолвия» не способны почувствовать в ней того, что чувствуют Маюнна, Кайо или герои повести «Полярный круг» Нанок и Нутетеин, знаменитый эскимосский танцор.

В ответ на скептический смех своего собеседника по поводу слов о том, что эскимосы доказали «человечеству возможность существования в космосе», — Нутетеин сердито говорит: «В космосе холодно и ничего нет. Все равно что во льдах и в арктической тундре. А мы жили еще до того, как сюда пришел белый человек и назвал себя покорителем Севера».

В другом месте в назидание Наноку старый мудрый Нутетеин вспоминает эскимоса Какота, который работал у знаменитого полярного исследователя Амундсена.

Это тот самый Какот, который является главным героем одного из лучших рассказов Ю. Рытхэу «Числа Какота». В памяти Нанока эта история изложена предельно кратко. Речь идет о человеке, которого образованные европейцы научили писать цифры. «Он перестал готовить пищу для команды, — рассказывает Нутетеин, — забросил все — он только писал и писал цифры, наивно надеясь когда-нибудь добраться до конца». В итоге он все-таки нашел в себе силы оторваться от этих цифр и сжечь проклятый блокнот. Он вернулся к жизни, которая текла по прежнему руслу, и лишь сожалел о том, что совершил ошибку, отдав на воспитание Амундсену свою единственную дочь.

«Какот затуманил свой мозг большими числами. Они были непривычны и вредны ему», — резюмирует Нутетеин.

В рассказе «Числа Какота» история, приключившаяся с героем, поучительна не только своим простым и однозначным смыслом: нельзя отрываться от привычного дела, которым от века жили люди твоего народа. Это рассказ и о пытливости человеческого ума, и о горечи раскаяния, и о необратимых изменениях, которые

[453]

происходят в сознании «первобытного» человека при столкновении его с неотразимым острием цивилизации. Рассказ богат смыслом и психологическими нюансами. Отголосок этого богатства произведения «малого жанра» есть в повести и в другом месте, когда Нанок размышляет о реальности «холодного, беспредельного мира гигантских галактик, невообразимо горячих миллиардов, и миллиардов звезд, бесконечных в своем числе и своем протяжении».

Зная этот рассказ» понимаешь, какой богатейший образно-психологический и философски-смысловой пласт кроется за этими двумя краткими фрагментами, отражающими мир мыслей и чувств главного героя повести «Полярный круг».

О драматическом исходе длительного общения человека, подобного Какоту, с «цивилизованными» людьми Запада повествует еще один рассказ Ю. Рытхэу — «Воспоминание о Баффиновой Земле». Он словно проецирует в нашу эпоху возможную судьбу такого человека, как чукча Какот» Герой этого рассказа эскимос Джек Прайд. Действие происходит в Канаде и на Баффиновой Земле. Как и «Числа Какота», этот рассказ сложен и неоднозначен по своей сюжетно-тематической, философско-смысловой структуре. Он раскрывает и вполне локальную- ситуацию, связанную с эгоизмом буржуазного мира (в лице даже наиболее гуманной части его интеллигенции), и более глобальную социально-психологическую проблему взаимоотношений «цивилизации» с миром людей, не «испорченных» ею.

Ю. Рытхэу часто возвращается к этой проблеме в произведениях самых разных жанров.

Его рассказы дают широкую панораму жизни малых народов Чукотки в прошлом и настоящем — то пристально анализируя «внутреннюю» жизнь чукотских семей, то сопрягая эту жизнь с дыханием «большого» мира.

Надо также заметить, что сам жанр рассказа как бы максимально мобилизует писателя, заставляет его использовать более сдержанную, лаконичную манеру,- приводит к более целеустремленному психологическому анализу. Будучи вполне самостоятельными произведениями, рассказы по своей тематике и проблемам то предваряют нередко появление произведений крупных жанров,

[454]

то следуют за ними (по времени публикации), варьируя или углубляя некоторые моменты этих произведений.

Еще два примера переклички повести «Полярный круг» с другими произведениями.

Эпизод с покупкой карандашей в лавке на американском берегу в первые годы Советской власти, упомянутый в повести, восходит к роману «Белые снега». То есть, разумеется, восходит к реальному жизненному факту, о котором обстоятельно рассказано в романе, посвященном первым советским учителям среди эскимосов.

В одном из эпизодов повести происходит беглая встреча Нанока с Софи-Анканау—героиней дилогии Ю. Рытхэу «Сон в начале тумана», и «Иней на пороге» — возможно, лучших романов в творчестве писателя.

Есть еще и некоторые другие эпизоды, имена, детали из жизни северных народов — чукчей и эскимосов, — вошедшие в сюжетную структуру представленных в этом сборнике повестей и в другом плане затронутые в других произведениях писателя. Мы не будем останавливаться на всех. Обратим внимание еще лишь на те, которые важны для понимания некоторых принципиальных особенностей как прозы Ю. Рытхэу, так и всей младописьменной литературы северного региона.

Речь пойдет об осмыслении древних легенд.

Фольклорная основа пронизывает многие произведения национальной литературы. В сюжетах и образах устного творчества своих народов писатели находят источник для вдохновения, возможность более выразительного, художественно емкого и убедительного .осмысления многих .явлений сегодняшней сложной жизни. Фольклорные образы позволяют изобразить те или иные явления в свете вековых традиций и опыта жизни людей, наполнить содержание философским дыханием.

Многие произведения -младописьменной литературы последних лет убеждают нас в том, что фольклор идейно и художественно обогащает сюжеты современных произведений. Использование

фольклора — это не одни лишь изобразительные средства. Это сложная и многообразная система — художественно-стилистическая, сю-

[455]

жетно-композиционная. Как показывает опыт мировой литературы, эта система все время совершенствуется, обретая новые качества и видоизменяясь.

Используя фольклорные источники в ряде своих произведений, Ю. Рытхэу не ставит перед собой задачу давать более или менее антологический свод чукотских легенд и сказаний. Чаще всего он выбирает один фольклорный мотив, который, по его мнению, концентрирует в себе не только типичные для чукотского фольклора черты, но и непосредственно перекликается с современными нравственно-этическими и социальными проблемами.

Например, не раз обращался писатель к популярной среди чукотского народа легенде о ките и женщине. Эта легенда рассказывает о любви между китом и человеком. У героини легенды рождаются дети — киты и люди. Люди относятся к китам как к своим братьям, пока однажды один из людей не убивает кита — проливается кровь брата. Смысл легенды прост и мудр: все живые существа на земле братья. Возможность перевода легенды в план современных моральных и социальных размышлений очевидна.

Не сразу, постепенно открывались для Ю. Рытхэу те смысловые глубины, которые таил в себе этот фольклорный сюжет, — от раннего романа «Время таяния снегов» до одного из произведений последних лет, названного им «современной легендой», — «Когда киты уходят».

Вообще же Ю. Рытхэу не столь часто и, может быть, не столь широко использует фольклорные сюжеты, фольклорную образность по сравнению с некоторыми другими ведущими представителями младописьменной литературы северного и дальневосточного регионов, и прежде всего такими писателями, как В. Санги и Ю. Шесталов. Однако и у него нередко мы сталкиваемся с тем, как тот или иной фольклорный мотив определяет смысловую, образную тональность произведения. Есть у него и достаточно крупные вещи, целиком основанные на выразительных чукотских легендах, — «Когда киты уходят» и «Тэрыкы».

Кстати, сюжетное ядро последней — судьба охотника, унесенного в океан на льдине, — обозначено в разговоре между героями

[456]

в повести «Полярный круг». Легенда о. ките-прародителе также упоминается в повести.

Эти сюжеты, равно как и третий — о женщине, оставшейся без мужа-охотника, — имеют в основном локальное значение. Они звучат в одном месте сюжета повести и не «воскресают» в других сюжетных звеньях произведения.

Но есть в повести два фольклорных мотива, которые связаны со всем ее идейным замыслом и основным содержанием.

Одна из этих легенд помещена в самом конце произведения — в ней рассказывается о том, как в результате человеческой жестокости и неосмотрительности разошлись по двум континентам — Азиатскому и Американскому — люди эскимосского народа. Это легенда-предупреждение, легенда-напоминание. Она напоминает о том, что в давние времена людей не разделяли моря и океаны, не разделяли рознь и разные языки. Это напоминание о том, что люди могут и должны жить если не. единой семьей, то, по крайней мере, в мире и дружбе.

Легенда напоминает и о том, что в сказках и легендах любого народа живет надежда на лучшую жизнь. «Этой надеждой, — пишет Ю. Рытхэу об эскимосах, — была пронизана вся философия арктического народа, все песни и сам настрой души, который называют еще национальным характером».

Это легенды, уходящие корнями в далекое прошлое. Но в новом времени, которое принесло северному народу счастливую жизнь, рождаются новые легенды, новые сказания, новые песни. В них концентрируется духовный и социальный опыт, духовная красота людей социалистической эпохи.

С рождением такой легенды и песни, а точнее, с рождением образца современного народного искусства, которое сплавило в себе овеянную легендарными традициями песню и современный, также впитавший в себя традиции прошлого танец, с таким образцом современного «синкретического» искусства мы встречаемся на страницах повести «Полярный круг».

Героиня повести, солистка знаменитого чукотского ансамбля «Эргырон», танцует большой и сложный танец, который является переложением старинной легенды о любви и счастье. Танцует его

[457]

под звуки бубнов и песни. Песня, на внятном исполнении которой особенно настаивает -старый Нутетеин, воспевает возвышенную, поэтичную и в то же время очень земную и современную любовь. «Счастье и любовь, — поется в песне, — не в заоблачных высотах, а на нашей земле». Радость для человека должна заключаться не в стремлении к сытой жизни, а в упорной борьбе за жизнь, «за истину, которая вечно ускользает».

Но это не просто и не только утверждение в песне и танце этих высоких, социально-философских истин.

Это песня и танец, посвященные любви двух молодых людей, очень живой и поэтичный по духу, по стилю танец. И живая поэзия его сильнее и убедительнее оттого, что исполняет его героиня, сама переживающая сильную первую любовь.

«Ты, Зина, сегодня очень хорошо танцевала, — говорит ей Нутетеин. — Я вот смотрел на тебя и думал; надо, пока есть силы, показать людям могущество жизни, которая удержала нас на этой земле...»

Идея, которая завладела талантливым исполнителем танцев северных народов, пронизывает, по существу, от начала до конца сюжет и повести «Полярный круг», и повести «Дорога в Ленинград».

Эта идея получает яркое и выразительное воплощение в тех эпизодах повести «Дорога в Ленинград», где говорится о деревьях, посаженных в ленинградском парке Победы.

Когда-то в студенческие годы Кайо принял участие в посадке деревьев мемориального парка. Одно дерево он посадил в честь своего земляка Тымнена, павшего на полях сражений Великой Отечественной войны.

И вот, спустя четверть века Кайо приходит в изменившийся до неузнаваемости парк и ищет это дерево. Он с трудом находит его и в этот момент переживает сильное и светлое чувство, помогающее ему в новом свете увидеть всю свою жизнь, которая проходит перед ним — «от мертвых, занесенных снегом и морским льдом стволов деревьев с обломанными сучьями, от тундровых тальниковых зарослей, которые так хотелось видеть высокими деревьями, от студенческого субботника до сегодняшнего дня, когда

[458]

он встал у посаженных им деревьев в честь великой победы над фашизмом».

Читателя вместе с героем захватывает это чувство причастности к великим событиям, происходившим и происходящим на Земле. Мы хорошо ощущаем то, что. может переживать герой повести: связь всех наших поступков, даже отдаленных друг от друга долгими годами, близость людей, также порой отдаленных друг от друга на целые десятилетия, духовное и социальное единство граждан нашей страны, принадлежащих самым разным ее народам.

Игорь Смольников

[459]

Цитируется по изд.: Рытхэу Ю. Дорога в Ленинград. Полярный круг. Л., 1986, с. 439-459.

Вернуться на главную страницу Ю. Рытхэу

ХРОНОС: ВСЕМИРНАЯ ИСТОРИЯ В ИНТЕРНЕТЕ

ХРОНОС существует с 20 января 2000 года,

Редактор Вячеслав Румянцев

При цитировании давайте ссылку на ХРОНОС