Куприн Александр Иванович

1870-1938

БИОГРАФИЧЕСКИЙ УКАЗАТЕЛЬ

XPOHOC

ВВЕДЕНИЕ В ПРОЕКТ

ФОРУМ ХРОНОСА

НОВОСТИ ХРОНОСА

БИБЛИОТЕКА ХРОНОСА

ИСТОРИЧЕСКИЕ ИСТОЧНИКИ

БИОГРАФИЧЕСКИЙ УКАЗАТЕЛЬ

ПРЕДМЕТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ

ГЕНЕАЛОГИЧЕСКИЕ ТАБЛИЦЫ

СТРАНЫ И ГОСУДАРСТВА

ЭТНОНИМЫ

РЕЛИГИИ МИРА

СТАТЬИ НА ИСТОРИЧЕСКИЕ ТЕМЫ

МЕТОДИКА ПРЕПОДАВАНИЯ

КАРТА САЙТА

АВТОРЫ ХРОНОСА

Родственные проекты:

РУМЯНЦЕВСКИЙ МУЗЕЙ

ДОКУМЕНТЫ XX ВЕКА

ИСТОРИЧЕСКАЯ ГЕОГРАФИЯ

ПРАВИТЕЛИ МИРА

ВОЙНА 1812 ГОДА

ПЕРВАЯ МИРОВАЯ

СЛАВЯНСТВО

ЭТНОЦИКЛОПЕДИЯ

АПСУАРА

РУССКОЕ ПОЛЕ

Александр Иванович Куприн

Памятник А.И. Куприну в Балаклаве.

Батюшков Ф.Д.

СТИХИЙНЫЙ ТАЛАНТ

(А. И. Куприн)

Ниже мы публикуем воспоминания о А. И. Куприне профессора Федора Дмитриевича Батюшкова (1857—1920) *.

В них использованы не только впечатления, вынесенные автором из почти двадцатилетнего общения с писателем, но и письма Куприна за 1902—1916 годы, в которых Куприн делился с Батюшковым всеми сколько-нибудь примечательными событиями своей жизни.

Перед нами подлинно литературные воспоминания, в которых показан сложный процесс формирования личности писателя, его методы изучения жизни, источники его сюжетов и прототипы персонажей, существенные свойства его индивидуальности.

Это выгодно отличает работу Батюшкова от некоторых воспоминаний о Куприне, заполненных описаниями преимущественно богемных происшествий в его жизни, не имеющих ценности для изучения литературного наследства этого большого писателя.

Умно отобранные факты биографии Куприна автор перемежает литературно-критическими замечаниями о его творчестве. Однако, правильные и меткие суждения здесь нередко соседствуют с ошибочными и противоречивыми.

Эклектична, например, развиваемая Батюшковым концепция «стихийности» таланта Куприна. Критик неудачно пытается примирить два взаимоисключающие положения:

____

* Настоящее предисловие и примечания принадлежат известному исследователю творчества А. И. Куприна Э. М. Ротштейну. Печатается посмертно, с некоторыми сокращениями.

[125]

характеристику Куприна как безыдейного созерцателя жизни, якобы не ставившего перед собой в творчестве «никаких определенных целей», с признанием того, что в его писательской работе «художественная мысль руководила фактами», то есть, что Куприн не был писателем-фотографом и «не просто описывал то, что видел».

Антинаучна и попытка Батюшкова объяснить «двойственность» натуры Куприна только «наследственными» чертами.

Либеральная половинчатость политических взглядов критика очень ощутима в его бездоказательном утверждении, будто в «Поединке», рассказе «Как я был актером» и других обличительных произведениях Куприн допускал «огульность обвинений» и несправедливо «бросал вызов целым категориям лиц».

Но все эти ошибки не умаляют значимости большого и достоверного фактического материала для биографии Куприна, содержащегося в публикуемой нами работе.

Воспоминания Ф. Д. Батюшкова, ни разу не появлявшиеся в печати, публикуются с небольшими сокращениями по рукописи, хранящейся в Институте русской литературы Академии наук СССР (Пушкинском Доме) в Ленинграде (Ф. 20, ед. хр. 15.780/ХСѴII б. 2, лл. 185—219).

Воспоминания Ф. Д. Батюшкова «Стихийный талант» написаны в 1918—1919 гг. и составляют одну из глав его неопубликованной книги воспоминаний «Около талантов».

Э. Ротштейн.

В противоположность Горькому, к[ото]рый, как мы видели, почти с самого начала своей деятельности в роли писателя-самоучки твердо решил, что писатель должен быть «пророком», должен чему-то учить людей, думать об общем благе, проводить в жизнь идеи, — совсем в другом направлении развивалось поколение его сверстников, примыкавших, так же как примкнул и Горький, к школе Чехова. Один из самых талантливых представителей этого поколения — А. И. Куприн, крупный художник, но исключительно только художник... Он, так же как и Горький, во многом самоучка, хотя получил известный образовательный ценз: прошел кадетский корпус и военное учи-

[126]

лище, даже намеревался поступить в Военную Академию и выдержл экзамен, но по случайному обстоятельству не был принят! *.

Мы знаем из его воспоминаний о годах, проведенных в корпусе, как ничтожен был образовательный материал, получаемый воспитанниками при прохождении курса 1. Много ли к этому прибавило военное училище? Много ли вынес данных по общему образованию молодой офицер, готовясь по официальной программе к экзамену в Академию? А чему научила его жизнь в полку, это достаточно ярко обрисовано автором в военных очерках и в «Поединке». Расставшись с мундиром, Куприн прошел через однородные мытарства с теми, к[ото]рые испытал Горький, охваченный страстью «бродяжить». Только в Куприне не было этого «романтического» влечения, характерного для Горького; взамен того, он с большим любопытством относился ко всякому званию и состоянию, готов был все на себе испытать. Жизнь научила его многому, и с чрезвычайной легкостью менял он профессии, познавая людей в разных положениях, через к[ото]рые он сам проходил.

В рассказе «Запечатанные младенцы» автобиографического характера Куприн сообщает: «Куда только не совала меня судьба. Я был последовательно — офицером, землемером, грузчиком арбузов, подносчиком кирпичей, продавцом в Москве, на Мясницкой, в одной технической конторе, тех принадлежностей домашнего обихода, которые очень необходимы, но о которых вслух не принято говорить. Был лесным объездчиком, нагружал и выгружал мебель во время осеннего и весеннего дачных сезонов, ездил передовым в цирке, занимался гнусным актерским ремеслом, но никогда я не представлял себе, что придется быть еще и псаломщиком».

_____

* Проживая в Киеве, Куприн имел столкновение с полицией и, между прочим, однажды встретив при переправе через Днепр какого-то полицейского чина, к[ото]рый приставал с двусмысленными предложениями к молодой девушке, или женщине, столкнул его в воду.

Драгомиров (командующий войсками киевского округа — Э. Р.) счел, что такому «беспокойному» офицеру рискованно числиться слушателем Военной Академии, и написал начальнику Академии, что принятие Куприна, хотя бы и выдержавшего экзамены в высшее военное заведение, нежелательно. Этот отказ сильно повлиял на Куприна, который решил тогда расстаться совсем с военной службой. (Прим, автора. — Э. Р.).

[127]

Однако и в этой должности ему пришлось побывать, а как это случилось — рассказано в очерке 2. Только вместо православного священника в нем выставлен ксендз.

Параллельно занятиям в столь разнообразных должностях, к к[ото]рым можно прибавить еще некоторые, не вошедшие в этот список, — например, был помощником] дантиста, служащим на металлургическом заводе, разводил табак, готовился к пострижению в монахи и т. д. * — Куприн постепенно втягивался в литературную работу. Он выступил в печати еще будучи в военном училище (в 1889 году), но начальство не поощряло такого рода выступлений и когда узнало о литературном дебюте юнкера, то посадило его под арест 3. Очутившись на воле, Куприн опять стал обращаться в редакции газет и почти не знал отказа. Занимался он репортажем, писал очерки, фельетоны в прозе и в стихах, «сочинял» заграничные корреспонденции, сидя на месте; писал небольшие рассказы, сочинял ребусы, шарады, даже покушался на «научные» статьи 4. Первую свою большую повесть «Молох» он представил в редакцию «Русского богатства» в начале 90-х годов 5 и с тех пор решил окончательно посвятить себя литературе. Ему было в ту пору 26—27 лет.

О Куприне заговорили в литературных кругах как о новом даровании с большими задатками. Вскоре он поселился в Петербурге, поступил секретарем редакции «Журнала для всех» у В. С. Миролюбова 6. В 1902 году он женился на приемной дочери А. А. Давыдовой, издательницы журнала «Мир божий», чем обусловлена была его близость к редакции этого журнала, к[ото]рого я стал ответственным редактором после смерти В. П. Острогорского и Александры Аркадьевны в том же 1902 году 7. Но через два года Куприн уже чуть было не порвал с журналом. Случилось это при следующих обстоятельствах.

А. И. Куприн передал мне несколько страниц начатой им, как он говорил, большой повести. Заглавие ее — «Поединок». Разумеется, я мог только порадоваться этому началу, но вскоре листки с началом повести исчезли из редакционного шкафа, а Куприн укатил в Крым. Узнаю от

____

* Добавляю сведения по автобиографической записке Куприна, заготовленной им по просьбе его английского переводчика, А. Е. Harrison, майора королевской артиллерии. (Прим, автора — Э. Р.).

[128]

других, что Ал[ексан]др Иванович] собирается продать свою повесть товариществу «Знание» 8 На мой запрос, почему такая немилость к журналу, Куприн мне ответил из Крыма, что им руководят два мотива: во-п[ервы]х, опасение, что в подцензурном журнале будут сделаны значительные урезки цензором; во-вторых, желание предстатьперед публикой без посреднической фирмы журнала и без «родственного благословения». Пусть его судят самого по себе, ибо — «эта повесть для меня составляет мой главный девятый вал, мой последний экзамен, (1904 г„ август)» 9.

«Экзамен» по сущности уже сдан был раньше. Такие очерки, как «В цирке», «Дознание», «Ночная смена», «Болото» и т. д., быть может, даже превосходили качеством выполнения «Поединок». Правда, имя Куприна приобрело широкую популярность только по выходе «Поединка», но не могу не указать, что некоторая торопливость, выказанная издателем, принесла ущерб самой повести. По замыслу Куприна, как он мне сообщал, окончание должно было быть иным, в связи с особым значением, которое он придавал двум главным героям повести — Ромашову и Назанскому. Оба они — это разные стороны его я или два его я, между которыми неоднократно чувствовался разлад. Назанский — позднейший я, выработанный жизнью, но и надломленный ею; он воспринял идеи Ницше 10, он убежденный индивидуалист, гордый человек, бросающий вызов за все, перенесенное им в жизни. Ромашов мягче, нежнее; он податлив и слабоволен, но в то же время человечнее.

И вот надлежало показать возможность синтеза двух начал. Назанский ведь не только ницшеанец, но и алкоголик; по замыслу автора, он кончал сумасшествием, и его безумие рисовалось Куприну страшным бредом поразительной силы. Между тем Ромашов, только раненый, а не убитый на дуэли, после долгой болезни выздоравливал физически и морально. И после перенесенного кризиса для него наступала новая жизнь, причем он окончательно порывал с прошлым, со средой и условиями, при которых жил раньше. И к этому окончанию повести должно было примкнуть другое произведение, объединенное с первым лишь общностью героя, т. е. главным действующим лицом оставался бы Ромашов, но уже в другой роли, участник других событий. Это был бы в своем роде новый Фауст второй части, переживший свой первый роман с Гретхен 11.

[129]

Случайно оборванная повесть сообщением о смерти Ромашова (Куприн не мог дать себе отчета, как он согласился на это формальное окончание) долго мучила автора, к[ото]рый из-за этого не приступал к обработке второй части: ему надо было придумать новую генеалогию своего героя, и он затруднялся это сделать. Предположительно вторая часть была озаглавлена «Нищие». Она так до сих пор осталась только в конспекте 12.

Как бы то ни было, шумная известность, выпавшая на долю автора после выхода в свет «Поединка», — чему, конечно, способствовали внешние обстоятельства, в связи с

нашими поражениями в русско-японской войне, — обусловила то, что имя Куприна сразу стало очень популярным.  «Сам» Л. Н. Толстой отозвался очень одобрительно об его таланте 13, и к молодому автору стали поступать запросы со всех сторон: все газеты и журналы, издательства «Сборников» и «Альманахов» хотели заручиться его сотрудничеством. Он едва успевал отзываться на все предложения и оправдывать коварно выдаваемые ему авансы.

Куприн не сбился с настоящего, серьезного отношения к словесному творчеству. Он был по натуре слишком добросовестным художником и слишком благоговел перед качествами русского языка и образцами, завещанными нашими великими писателями, чтобы не внимать указаниям своей художественной совести. Но он стал разбрасываться, расходовал свои силы на множество мелочей. В перемежку давал и более значительные произведения, как например «Река жизни» — мастерский очерк, с трудом отрываясь от очередной работы. Запас впечатлений у него был огромный. Воображение никогда не останавливалось, и по части изобретательности в придумывании сюжетов характерен один его рассказ, в к[ото]ром он выставил провинциального писателя — «торгующего сюжетами». Значение Куприна вырастало именно вследствие того, что он не был простым наблюдателем жизни, а сам прошел через всевоможные положения и профессии. Он не искал их — нужда приневоливала. Но он с какой-то жадностью впитывал в себя впечатления жизни и почти бессознательно, стихийно научился их воспроизводить в ярких, красочных, с соблюдением художественной экономии и в то же время рельефно очерченных образах.

[130]

На Куприне особенно было любопытно наблюдать, как его захватывал какой-нибудь сюжет, первоначально иногда по чисто внешним, случайным впечатлениям; затем в нем происходил какой-то внутренний процесс, в к[ото]ром он сам не отдавал себе отчета; штрих за штрихом обрисовывался образ, к[ото]рый постепенно обобщался, приобретал смысл и значение и, к[а]к всякий художественный образ, в конце концов получал и так называемое] «идейное содержание», но идеи приходили в конце, независимо от воли автора и нередко наперекор его ожиданиям.

Когда он пускался в рассуждения и обобщения, то у него это выходило гораздо хуже. Он терял способность различения и огульно подводил под одну категорию разнородные явления. Так, и в «Поединке» есть длинноты и ненужные рассуждения, к[ото]рые, главным образом, и дали повод к некоторым конфликтам с представителями военной среды. Однажды Куприн получил даже от одного из них вызов на дуэль, причем печатно, через газету. Вызов был подписан неким г. Илл. Кривенко. Куприн ответил тоже печатно: «Совершенно напрасно г. Кривенко покушался поставить меня в смешное положение... Я уже писал в газете «Око» о том, что вызовы на дуэль через газету граничат с жалобой в полицию... Заранее предвижу, что г. Илл. Кривенко объяснит [мой отказ драться с ним] трусостью. Мне это все равно. — А. Куприн».

Недоразумения происходили у него и с актерской средой все по той же причине: обобщать, не «индивидуализируя каждый случай», как метко выразился Чехов, очень осторожный в своих обобщениях. В очерках Куприна «Как я был актером» его конкретные образы ярки и типичны. Однако, не довольствуясь этой «типичностью», к[ото]рая уже есть обобщение, он бросил вызов целой категории лиц, занимающихся профессией актера, и возбудил протесты 14.  Ему пришлось печатно отвечать и объяснять, что он различает «актеров» и «артистов»; осуждая первых, он благоговеет перед вторыми и т. п. Выход был найден, но все же огульность обвинений вредила достаточной самой по себе выразительности образов.

Талант Куприна весь, так сказать, в подсознательной работе, которая приводит к тому, что из разных штрихов и черточек, подмеченных в действительности, получается художественный образ, одновременно живой и типический.

[131]

Он вносит субъективную нотку лишь в тех случаях, когда описывает положения, через к[ото]рые сам прошел. В других случаях, напротив, он поражает именно полной объективностью изображения, умея делать его вполне убедительным, раскрывая с исчерпывающей полнотой внутренний мир, ощущения и переживания данного лица, с бесстрастностью хирурга при самой сложной операции. И в этом он — последователь Чехова, к[ото]рый настаивал на необходимости совершенного самообладания художника. Самые разнообразные психические состояния анализируются

Куприным, который обладает удивительным даром вживаться в чужую психику; он владеет человеком, кто бы ни был изображаемый им тип: цирковой атлет, акробатка, шулер, представитель воровской организации, интеллигент, контрабандист, мелкий чиновник, обыватель-доносчик, конокрад, японский шпион, студент, царь Соломон, рыбак, охотник, кучер, социал-демократ и т. д. и т. д. И женщины различных категорий — из слоев высшей буржуазии до последних «падших созданий» — вся эта пестрая вереница образов и лиц проходит перед вами в такой обрисовке внешних и внутренних очертаний, что вы воспринимаете их как данные вашего сознания, словно вы их сами видели, узнали, поняли, разгадали...

Широкий захват разнообразнейших выявлений личностей во всей пестроте житейского калейдоскопа уже составляет сам по себе одну из главных заслуг творчества Куприна. Он знает досконально и такие бытовые условия, к[ото]рые представляются нам как бы экзотическими, так как они чужды интеллигентным слоям общества; он словно завел большой невод и выкинул нам сразу на берег обильный улов: смотрите, тут собраны все образцы тварей, наполняющих течение реки жизни, тут есть и крупные и мельчайшие роды и виды человеческой породы, расцвеченной по-разному, в зависимости от условий среды и профессии. Разбирайтесь в них сами, оценивайте, квалифицируйте: мое дело было показать вам их, ибо живя рядом с ними, вы о многих из них мало или даже ничего не знаете.

И действительно, для того, чтобы знать и понять человеческую жизнь во всем разнообразии существования самых различных житейских особей, произведения Куприна дают богатейший материал, и своеобразная биография автора, пережившего ряд метаморфоз, сообщает особый ин-

[132]

терес и его личности, поскольку она уясняет значениесозданных им образов.

Я не пишу здесь критического очерка о произведениях Куприна. Я только устанавливаю некоторую связь между свойствами человека таким, каким я его узнал за много лет знакомства с его творчеством. Это может представить интерес лишь с точки зрения анализа процессов творчества, ибо знание человека дополняет и проясняет то, что им создано и как это создано. Остается, конечно, скрытой сама работа созидания: видны только некоторые приемы, импульс, общие основания работы.

Например, вышеуказанное раздвоение двух ликов своего я, отразившееся с разными свойствами в образах Ромашова и Назанского, нельзя не связать с двойственностью наследственных черт в самом авторе, на которую он неоднократно и сам указывал: его мать была урожденная книжка Кулунчакова, из старинного, хотя и захудалого рода, а отец — «разночинец», мелкий чиновник, отнюдь не «породистый», не «родовитый» и, кажется, склонный к тому же злоупотреблению возбудительными напитками, к к[ото]рому по преданию еще от Владимира склонны были русские люди и в старину: «Не можем без того быти». А. И. Куприн ощущал в себе это двойное наследство в разных направлениях и сам делал из этого выводы о разных, порой даже — вполне противоречивых свойствах своего характера. Ромашов — от матери, Назанский — от отца.

Мужское поколение не выживало в их семье; он был младшим из сыновей, каким-то чудом остался жив и осиротел в раннем детстве 15. Ребенком перевезла его мать в Москву, где ей удалось устроиться во Вдовьем доме, оставив мальчика при себе 16. О самых ранних детских впечатлениях А. И. коротко и не без горечи отзывался: «у меня не было детства». Затем наступили годы учения в учебных заведениях, о к[ото]рых он сам рассказал 17.

«Не было детства» — это метко и выразительно. Личность ребенка, которого терпели только по снисхождению в казенном учреждении, где детям не полагалось жить, который проводил долгие часы в молчании и изолированности, к[ото]рый не знал именно детских радостей, товарищей и друзей детства, пусть даже прихотей и баловства, какие выпадают на долю детям в более благоприятных

[133]

условиях жизни, — была до известной степени подавлена *). Ласки матери служили некоторым противовесом суровой обстановке жизни, но все-таки жизнь почти вся сосредоточивалась в усиленной деятельности воображения и в необходимости сдерживать всякий непосредственный порыв.

Развитие воображения осталось выдающейся чертой и в позднейшем возрасте, а подавленное в раннем детстве проявление своей личности впоследствии вылилось в обратное чувство — в желание наивозможно полно развить и утвердить свое я. Поддержанное новыми течениями индивидуализма, это стремление со временем приняло очень резкую форму. А. И. писал: «мое я требует полного расширения всего богатства моих чувств и мыслей, хотя бы самых порочных, жестоких и совершенно не принятых в обществе». Это в отметку за долгую подавленность. Но предел и корректив этого слишком антисоциального требования был в другом чувстве, сильнейшем, чем этот беззастенчивый эгоизм человека, мнящего себя вполне свободным, — в любви.

«Любовь, — писал Куприн в частном письме, — это самое яркое и наиболее понятное воспроизведение моего я. Не в силе, не в совести, не в уме, не в таланте, не в голосе, не в красках, не в походке, не в творчестве выражается индивидуальность. Но в любви. Ибо вся вышеприведенная бутафория только и служит, что оперением любви. Все в ней и все для нее. Человек, погибший для любви, погибает для всего, кроме уважения потомства» 18. Последнее замечание немного лукаво выражено, ибо на чем же будет опираться уважение потомства к «погибшему человеку», но все-таки культ любви остается; и только им сдерживается и направляется культ своего я, которое, оказывается, находит свое самое полное выражение лишь в любви.

Куприн научился рано следить за другими, вникать в чужие положения, угадывать, что думают и чувствуют другие. Это пригодилось в будущем. Он умеет не только выслушивать и слушать, но порой производить настоящие опыты над людьми, чтобы узнать доподлинно, что они испытывают в том или другом положении.

___

* История побега (Прим, автора. — Э. Р.).

[134]

Я помню случай, когда ему запал в голову сюжет «Штабс-капитана Рыбникова». В каком-то ресторанчике встретился ему военный человек с типом лица не то калмыцкого, не то, вообще, восточного уклада, с маленькими черными глазами и выдающимися скулами. Представилось ему, что этот человек японец и что носит он русский мундир неспроста. Не знаю, как Куприн с ним познакомился, но в течение нескольких дней он от него не отставал, ездил к нему и с ним вместе по разным местам, потом стал уверять, что он напал на подлинного японского шпиона. Кажется, он и себя в этом уверил. И вот получился превосходный очерк «Штабс-капитан Рыбников», к[ото]рый так захватывает читателя кажущейся подлинностью переживаний японского шпиона на русской службе. Куприн и сам пережил эту повесть раньше, чем написать ее. «Идея» явилась в конце; началось со случайной встречи и случайного впечатления. Возможно, что «натура» подобралась, когда что-то смутно уже носилось в уме, скорее предчувствовалось, чем сознавалось, а творчество все же пробилось вполне стихийно 19.

Мне вспоминается другой случай. Куприн очень любит зверей — собак, лошадей. Его занимала «психология» животных. Однажды в деревне, в Новгородский] губ[ернии] *, возвращались мы из какой-то поездки к соседям верхами.

Подъезжая к усадьбе, я заметил потраву: чья-то лошадь забралась в овес. Я спешился, чтобы прогнать лошадь, но Ал[ексан]др Иванович] подхватил ее за челку и привел в дом. Сел на нее верхом, заставил подняться по ступеням балкона и, как капризный ребенок, настоял, чтобы ее оставили ночевать в доме, и привязал около своей кровати. «Я хочу знать, когда и как лошадь спит, — говорил он, — хочу с ней побыть». На другой день повторилась такая же история, но приведена была другая лошадь. Ал[ексан]др Ив[анович] за ней ухаживал, кормил, поил и решился прекратить свои опыты лишь тогда, когда его спальня пропиталась запахом конюшни.

В эту пору он задумал рассказ «Изумруд», и нельзя не признать, что «психология» лошади им представлена в высшей мере правдоподобно. Конечно, едва ли присут­

____

* А. И. Куприн с семьей не раз гостил у меня в имении (Даниловском, — Э. Р.), близ г. Устюжны Новгородской] губ[ернии] (Примеч. автора).

[135]

ствие лошади в его комнате что-нибудь ему дало для раскрытия «внутренней жизни лошади», но ощущение ее близости как-то настраивало его в нужном для творчества направлении.

Собаки не меньше занимали его, чем лошади. Он серьезно изучал характер и свойства разных пород собак и выдумывал на их счет целые истории. Особенно полюбилась ему откуда-то приставшая собака из породы гончих, которую он окрестил Сэмом, в честь одного из героев «Пикквикского клуба» — любимой книги Куприна 20. Вместе с Сэмом его сопровождали на охоту еще две собачонки, и Ал[ексан]др Ив[анович[ сочинил рассказ «Три собаки, женщина и огненный человек», уморительно передавая «чувствования» собак при выстрелах, их отношение к его жене, к[ото]рая сопровождала его на охоте, и разные игры собак по возвращении под впечатлением охоты 21.

Позже он привез с собой двух гончих из Гатчины и усердно гонял зайцев, совершенно выздоравливая после недели-другой скитаний на охоте с утра до вечера. Но заправским охотником он не был, и когда съезжались к нему местные охотники из интеллигентов, привлеченные в особенности его рассказом об охоте «На глухарей», то несколько разочаровались, называя его простым «аматером» *).

И, действительно, не сама охота интересовала Куприна, а ощущения во время охоты, полет птиц, бег зверей, переживания охотников. Ходил он и на медведя, но зверь вышел на другого охотника, и Куприн жалел, что ему не удалось испытать самому ощущение встречи с медведицей, которую сразила чужая пуля 22.

Сюжет «Суламифи» тоже подвернулся ему случайно. Сельский священник принес старинную библию. Куприн стал ею зачитываться. Тут подошел и субъективный мотив: он недавно перед тем разъехался с первой женой и собирался вновь вступить в брак. И если раньше, после первой женитьбы, он любил себя ставить в положение Пушкина, перед к[ото]рым он как-то особенно благоговел (Пушкин и Толстой — его литературные кумиры), то теперь его страстно захватил облик царя Соломона. Ему все нужно было о нем узнать: и историю, и легенды, все апокрифы о Соломоне, исследования в этой области, бывшие в ту пору ре­

____

* любителем (франц.).

[136]

лигиозные культуры и т. д. Словом, в течение нескольких месяцев он только и бредил Соломоном и Суламифью. Пересказать по-своему «песню песней» и придать реальный смысл тому, что толкуется иносказательно, стало у него душевной потребностью. Образы неотвязчиво стояли в его воображении.

Однажды зимой, на Рождестве, в ту деревню, куда уединился Куприн с женой 23, чтобы избавиться от питерской толчеи и чрезмерного числа знакомых, к[ото]рые его осаждали, приехал я на несколько дней. Побывали мы на елке, устроенной по соседству в одном селе для школьников, по почину местного нотариуса, попечителя школы 24.

Вокруг елки дети составили хор, а затем исполняли басни в лицах, под руководством учителя. Я раньше вернулся домой, а Александр Иванович собирался еще заехать к доктору. Часа в два ночи он стучится в дверь и входит взволнованный:

— Слышал, слышал, как пели?

— Что такое? Где? — я ничего не мог понять.

— Как дети пели «Стрекозу и муравья»... Какая жестокость, какое злорадство... Чему их учат...

Александр Иванович пошел к жене, разбудил ее и стал рассказывать о впечатлении, к[ото]рое на него произвело исполнение хора. «Так поди же попляши. — Так поди же попляши»... — он отсюда стал выводить целую философию о «мещанстве», о «нищих» и т. д. Через несколько месяцев появился его рассказ на эту тему («Попрыгунья-стрекоза») 25.

Почти все произведения Куприна могут быть приведены к реальным случаям, заимствованным из действительной жизни. Но он не просто описывал то, что видел: внешнее впечатление давало толчок к работе мысли; затем уже художественная мысль руководила фактами. Эти факты подбирались, причем над данным лицом производились опыты. Куприн вообще производил эксперименты над людьми, задаваясь вопросом, что получится, если заставить человека проделать то-то или то-то, если огорошить его какой-нибудь неожиданной выходкой, сказать что-нибудь не только неприятное, но и обидное: как он на это реагирует?

И в своих разъездах и при встречах, где бы то ни было, в пути, в ресторанах, в собраниях, в частных домах, Куприн постоянно испытывал своих часто случайных собеседников; не раз выходили отсюда острые конфликты, кото-

[137]

рые потом с трудом улаживались. Он сам не мог объяснить, почему он это делает, но невольно, стихийно это приводило к всестороннему изучению человека и типов людских. Поэтому, когда задуманный образ окончательно складывался в уме, Куприн доподлинно знал, что он должен думать и чувствовать в том или другом случае, как выражаться.

Обращение с людьми у Куприна походило на спорт, и он был доволен, когда достигал искомых эффектов. Часто угадывал он инстинктивно лицемерие и вскрывал подлинную сущность человека неожиданной выходкой. Помню, однажды приехал в усадьбу, где жил Куприн, один почтенный «общественный деятель», по происхождению из крестьян соседнего села, но разбогатевший, славившийся благотворительностью и деятельностью в качестве гласного в земстве 26. Ал[ексан]др Иванович] сперва радушно угощал его за завтраком, а потом неожиданно стал бранить всех благотворителей, ханжей, церковных старост, попечителей приютов и т. п. Я думал, что гость обидится и с полным основанием поэтому старался переменить разговор и напомнил о тех должностях, к[ото]рые занимал наш собеседник. Куприн замолчал, но заявил, что от своих слов не отказывается. Гость уехал, словно сконфуженный.

Через несколько дней случилось мне быть в уездном городе, где я опять встретил нашего гостя. Он отозвал меня в сторону, предложил даже зайти в переулок и затем, осмотревшись кругом, сказал: «Я ведь только для виду должен был возразить Ал[ексан]дру Ивановичу], потому, как я сам церковный староста и попечитель школы; а так мне все равно, и никаких предрассудков религиозных у меня нет; веселый и живой человек г. Куприн, умен и занятно разговаривает; скажите ему, что я очень прошу его заехать ко мне в усадьбу; там свободно можно о чем хочешь выражаться; только при других, особенно здесь, в городе, неловко». По части лицемерия Куприн сразу попал в точку. Позже он выставил этот персонаж в одном из своих очерков и даже сохранил за ним внешнюю черту сходства — мясистый язык, к[ото]рым он как-то особенно причмокивал 27. Но «благотворитель» сделал вид, что он себя не признал, только с тех пор перестал задавать какие-либо вопросы о Куприне.

Бывало, что Куприн и срывался, высказывая неосновательные предположения; но и это ему служило на пользу,

[138]

ибо, зря заподозрив человека, он потом убеждался в его качествах и уже совершенно по-иному к нему относился. В нем была, — и это уже независимо от деятельности и облика художника, — какая-то трещина *, что-то наболевшее, давнее, накопившееся в результате превратностей в жизни, вследствие чего он не раз относился с предубеждением к людям; но к его болезненным приступам раздражительности умели относиться, как к капризам большого ребенка и близко его знавшие, и даже часто почти незнакомые, которых он случайно задевал, так как чувствовалось что-то больное, если и обидное для других, то столь же, если не больше, мучительное для обидчика. Поэтому в большинстве случаев все «недоразумения» улаживались.

Заигрывание или «игра» с людьми вязалась с общей склонностью Куприна к игре, к азарту, к спорту. Из него никогда не вышел бы профессиональный игрок, так как его не привлекал выигрыш сам по себе — занимала лишь процедура игры. Да и в самом общем смысле игра, чем бы то ни было и как бы то ни было. Тут что-то было поистине ребяческое. Он придумывал себе развлечения, например, катать колесо, чтобы оно прошло через брошенный на пол гривенник; мог возиться часами с велосипедом, разбирая и опять налаживая его; и мир детской души особенно его привлекал со стороны свойства детей играть и все обращать в игру. И даже во время самого большого напряжения над работой он устраивал себе что-нибудь такое, что могло бы его внешне подзадорить. Например, садясь писать, он просил своего свояка, у которого была машинка для стуканья, тотчас перестукивать написанное: свояк помещался во флигеле, Александр Иванович жил в центральном доме усадьбы; призывался какой-нибудь мальчуган,

____

* Как ни старался Куприн юмористически представить свои мытарства в поисках заработка, меняя разные профессии, не пристав, очевидно, ни к одной из них, он признавался, что порой ег.:у приходилось очень круто. Шуткой отзывался его рассказ, что однажды, вместо гонорара, ему дали сладкий пирог, с предложением продать, кому хочет; но случалось и в буквальном смысле голодать. Доходил он до полного отчаяния и даже покушался на самоубийство: выпил как-то залпом склянку опиума. Выручил крепкий организм; Ал[ексан]др Ив[анович] рассказывал, что он проспал после этого двое суток беспробудно, а когда проснулся, то снова захотелось жить и он пошел на поиски за работой, к[ото]рую в тот же день ему посчастливилось найти. (Примечание автора).

[139]

который должен был бегать из дома во флигель и обратно, докладывал Куприну — что быстрее идет: писание или переписка. И это соревнование продолжалось часами, не ослабляя, а как-то, наоборот, повышая темп художественного

творчества. Потом он устроил самодельный телефон между обоими домами и тешился им, как ребенок. Не раз вспоминалась шиллеровская теория об искусстве, как игре, так как Куприн и как художник был во многом «игрун», не ставящий себе никаких определенных целей в творчестве, а создававший потому, что ему самому было занятно посмотреть, что из этого выйдет: игра воображения на основании данных действительности.

Впечатления он набирал отовсюду и, заговаривая с каждым, чтобы его «развертеть», он умел оставить надолго о себе воспоминание в случайном собеседнике. Годами спустя после его пребывания в деревне, о нем усиленно расспрашивали — ямщик, возивший его два-три раза, церковный сторож, водивший его на голубятню, лесник, с которым он ходил на охоту, работник, с которым он мастерил какую-нибудь машину и т. д. и т. д. Иногда его фантазия разгоралась для самых удивительных проектов. Например, я получил однажды от него письмо из Гурзуфа, где он жил с женой, с предложением присоединиться к их поездке верхом по Военно-Грузинской и Военно-Осетинской дороге: «Едем в Грузию, Сванетию, в аулы. Ночуем, где бог пошлет. Едим барашка-марашка, пьем вино-мино, поем Мравол..., заводим кунаков, объединяем Кавказ с Россией... потом все это отразится в моем рассказе». И в заключение: «жизнь так коротка, что надо ее сделать красивой для себя без вреда для других» 29. Для него такая поездка была бы «красотой», потому что он жадно любил природу, неожиданности, встречи неведомых людей, верховую езду, скитанья без определенной цели, ощущение свободы ради нее самой и возможность все впечатления бытия претворять в художественные образы чудным русским языком, в преклонении перед которым он вторил Тургеневу.

Излишне добавлять, что эта фантастическая поездка, в возможность которой он серьезно верил, не состоялась и вместо Кавказа Куприн с женой вновь приехал к нам на север, в Новгородскую губ[ернию] 28.

Северную природу он тоже любил — березки, елочки, лужайки и холмы, поля, леса и даже болота, густо порос-

[140]

шие кустарником, вдоль какой-нибудь извивающейся речки, которая временами совсем пропадает под густо нависшим на нее кустарником. Верстах в восьми от усадьбы, где жил Куприн, был лес, остаток прежнего дремучего бора, который ему особенно приглянулся: «Вчера побывал я на Высоком (название местности), — писал мне Александр Иванович. — Там чудесно. Миллиарды ландышей. Огромные кулики *, каких я никогда в жизни не видал: они даже парят в воздухе, держа крылья неподвижно несколько секунд. Говорят, есть там рябчики, тетерева, бекасы и утки. Я с лесником Иваном уже подружился» 29. В одну из своих поездок на Высокое Куприн заблудился, увяз в болоте, насилу выбрался. Захватила- его гроза. Он уверял, что видел воочию «черную молнию», которую у нас так называют, вероятно, по контрасту той линии, к[ото]рая получается за отблеском молнии и которая кажется черной извилиной. Под этим заглавием «Черная молния» появился и рассказ Куприна.

Пребывание в Новгородской губ[ернии] зимой, в глухом «медвежьем углу», далеко от железной дороги, ближайшая станция к[ото]рой была в 120 верстах, воскресило в памяти Куприна сюжет, к[ото]рый он тут же обработал, сливая прежние впечатления на Волыни с новыми, однородными, в северной губернии. Это жуткий, глубоко волнующий рассказ о двух «интеллигентах» — сельском учителе и фельдшере, словно затерянных в безнадежности одинокой жизни, среди бесконечных снегов зимой и буйных весенних разливов, обращающих плоскую болотистую местность в еще более непроходимую глушь. Во время разлива реки Пры оба они погибают («Мелюзга»).

В этом рассказе, между прочим, приведены и характерные рассуждения фельдшера Смирнова о «мужике». Дело в том, что меня очень интересовал вопрос — отразятся ли в творчестве Куприна его наблюдения в русской деревне, частое и близкое общение с народом? Ведь живал он в деревне подолгу, приезжал и летом и зимой, несколько лет подряд, присматривался и прислушивался к житью-бытью крестьян, ездил к ним на «праздники», видал их за работой, вел длительные разговоры с отдельными крестьянами и даже читал им свои произведения. Полоса народничества

_____

* Кроншнепы (Примеч. автора).

[141]

в литературе, конечно, у нас отошла, и прошло время, когда еще повторяли слова Глеба Успенского молодому Короленко: «Смотрите на мужика. Все-таки надо... смотреть на мужика». Да как же русскому писателю и не «смотреть на мужика» при громадности его значения в жизни и строе по преимуществу народа-хлебопашца?... Неужели, думалось, Куприн, так мастерски полно очертивший жизнь, быт, характер и типы рыбаков в Балаклаве («Листригоны»), не использует своих наблюдений в русской деревне?... Но «мужики» так-таки не вдохновили Куприна 30. Есть у него более ранний рассказ, правда, из наблюдений не в Великороссии, а на юго-западных окраинах, на границе Волыни и Подолии, страшный в своей простоте рассказ о самосуде крестьян над конокрадом («Конокрады»). ...Только этой картиной самосуда, великолепно выписанной, реагировал Куприн на жизнь деревни. Отдельные типы крестьян не привлекли его внимания. Да и к чему их выводить на фоне общинного безобразия «всем миром»?..

Куприна тянуло больше в город, к типам маленьких интеллигентов и обывателей в городской обстановке жизни. Он впоследствии описал в общей синтетической картине свои наблюдения над жизнью в уездном городке, где проживал временно и куда наезжал из деревни, не пощадив красок при изображении ее отрицательных сторон 31.

Но изобличения у Куприна не являются в результате сопоставления каких-либо общих идей с фактами жизни. Они прямо вытекают из воссозданного. В области отвлеченных рассуждений автор себя чувствует не в своем элементе. «Когда говорят об общем благе, о мировой душе, об идее справедливости и т. п., — как-то пошутил Куприн в одном частном письме, — я чувствую себя так же, как прошлогодний клоп, пролезший между двумя досками».

Его влекло только к воспроизведению жизни; лишь силой таланта, почти безотчетно он так умеет выставить эту жизнь, что картины, как будто беспритязательные, дают повод к самым различным мыслям и рассуждениям на основании представленного. О произведениях Куприна можно очень много написать «по поводу» и почти нечего сказать о том, как это написано, кроме оценки мастерства кисти. Он из тех писателей, на к[ото]рых достаточно указать: читайте его, это подлинное искусство; оно всякому понятно без комментариев.

[142]

Почти безупречный в небольших по объему очерках, цельных и законченных, Куприн все-таки тяготел к большим замыслам в форме романа. Он искал общей характеристики целой категории лиц, целого класса, сказали бы мы, если бы его излюбленными персонажами не являлись люди, стоящие вне классов общества, les declasses, как говорят французы. К этой категории относятся и проститутки, в состав которых попадают девушки и женщины из различных слоев общества, а затем профессия налагает на них свое клеймо, и они оказываются вне общества. Куприн рассматривает их как «работниц» известной профессии, как образующих особую категорию «профессионалок», терпимых и даже официально признаваемых в каждой стране, и только — не без лицемерия со стороны представителей буржуазии — о них не принято говорить в обществе. Подход к сюжету был оригинальный; в этом деле «аморализм» автора ему очень помог; быт мастерски подмечен, но длинноты, особенно во второй части, ослабляют впечатление и не без искусственности развивается фабула романа или повести, все-таки — скорее повести 32. Для работы над этим произведением Куприн переехал в Житомир, сохранив место действия, согласно первоначальному замыслу, в Киеве. Достигалась при этом переезде близость и все же некоторое отдаление от места действия. Было постоянное общение с Киевом, была однородность населения, и все-таки это не было в самом Киеве, так что воображению — большой простор. Но проверка по «натуре» была под рукой.

Мне случилось навестить Куприна в то время, когда он жил в Житомире. И здесь, как почти во всех местах, где он жил, было у него немало приключений. Вообще, внешний образ жизни Куприна легко было бы свести к серии анекдотов. Приведу два-три примера из бесконечного числа различных «приключений» анекдотического характера, к[ото]рыми могла бы быть переполнена его биография.

Возвращался как-то Куприн из Петербурга в Ригу, где поместился (в 1910 году) в одном санатории, из к[ото]рого получил временный «отпуск». Проводив Александра Ивановича на вокзал, я телеграфировал его жене в Ригу, чтобы она встретила мужа. На другой день получаю неожиданно телеграмму из Пскова: Куприн, оказывается, застрял в этом городе. Как выяснилось потом, его в пути заинтересовал какой-то субъект — «не то сыщик, не то желез-

[143]

нодорожный вор», и Куприну непременно хотелось его «развернуть». Он стал усердно угощать его, выходя на станции, и в конце концов в Пскове, по-видимому, введенный в заблуждение своим компаньоном, перепутал поезда и вернулся в Лугу. Компаньон исчез, а Куприну хватило только мелочи, чтобы доехать до Пскова, где волей-неволей пришлось застрять без багажа, без билета, без денег... Набрал, пошарив в разных карманах, только на две телеграммы, но надо было ждать, чтобы на них отозвались. Уныло провел он ночь на вокзале, однако обдумал «сюжет» и на следующее утро отправился в редакцию местной газеты. Пока члены редакции понемногу собирались, он успел набросать очерк («В трамвае»), сдал в печать — и вот уже были деньги на дорогу 33. Выручил и один писатель, оказавшийся в Пскове 34, а затем, когда он добрался дня через три до Риги, то написал мне, что жена его пришла в ужас: «приехал в таком диком виде, в чьей-то чужой собачьей шапке, что Лиза (Елиз[авета] Мор[ицевна] — жена Куприна), увидев меня, первым делом повела в парикмахерскую и остригла, как пуделя, бывшего в бегах...» 35.

В другой раз он ехал пароходом по Мологе из Устюжны до Рыбинска. Подобралась пестрая компания из лесопромышленников, актеров и разных неизвестных личностей. Из Рыбинска Куприн должен был ехать по жел[езной] дороге] на Петербург, но опять-таки застрял на пути: оказалось, что на пароходе затеяли крупную игру в карты, и Куприн, почуяв в одном из игравших шулера, захотел его «изучить». В результате он проиграл все наличные деньги и в Рыбинске даже не мог переехать с пристани на вокзал.

Пошел закладывать часы, но выручил случайно встреченный им знакомый устюжанин36. Куприн из всяких таких случайных встреч — на пароходе, в вагоне и т. д. — подбирал черты задуманного им типа профессионального шулера и известно, с каким мастерством он обрисовал его в рассказе «Ученик». Этот образ — синтез ряда наблюдений в разных местах, при разных обстоятельствах, и дался он автору не без передряг, в ущерб нередко личным интересам «упорядоченной жизни», но Куприн не смущался никакими приключениями и интересам творчества подчинял все житейские соображения. И делал он это не по преднамеренному расчету, а так, по воле стихии, без всякой задней мысли, обращая жизнь в арену наблюдений и метаясь из сторо-

[144]

ны в сторону, как лист по ветру: «et je m’envais on vert mauvais — qui m’emporte — De ca, de la, — pareila la Fenille morte. (Кстати сказать, это стихотворение Верлена производило на Куприна совсем особое впечатление, и он только досадовал, что оно из числа «непереводимых»).

В Житомире Куприн подвергся домашнему аресту на несколько недель после происшествия в театре, куда онпривел с собой в ложу свою собаку-пуделя с кличкой «Негодяй». Кличка эта давала не раз повод к недоразумениям и при приеме посетителей дома, и легко себе представить, какое впечатление в театре произвел неожиданный окрик: «Замолчи, Негодяй!», когда собака принималась лаять. А Куприну было смешно глядеть на взбаламученную неожиданностью публику, и он ждал, что из этого произойдет. Публика стала смеяться, но блюстители порядка, конечно, составили протокол, за которым последовала и «кара». Два городовых были приставлены к Куприну под арестом для наблюдений 36. Ал[ексан]др Иванович] очень быстро их «приручил», разумеется, сперва усердным угощением, затем он стал усиленно расхваливать прелести своего сада.

Дело было летом, и Куприн так заманчиво хвалил преимущества густой зелени в саду во время зноя по сравнению с духотой в комнатах, соблазн кустов крыжовника и смородины, негу мягкой травы, на к[ото]рой так приятно поваляться после сытного обеда «с приложением», что городовые поддались на удочку, обвороженные лаской хозяина и соблазном dolce far niente *. И как только Куприну удалось уложить в саду своих стражников, он мигом перескакивал через забор и возвращался только к ужину. Установилось взаимное соглашение и никакой тяготы «ареста» Куприну не пришлось испытывать. Это были шалости, порой чудачества, в общем — игра, но игра, которая все вертелась вокруг одной задачи: вывести людей из обычного состояния, заставить их так или иначе проявить свои скрытые свойства, озадачив какой-нибудь неожиданностью, подчинить своей воле, когда это было возможно, для разных экспериментов, а порой и просто для своего удобства. Он окружал себя разными типами, по преимуществу из лиц, причастных к газетной работе, привлекаемых его репута­

____

* приятного безделья (итал.).

[145]

цией выдающегося писателя, но и искренно ему преданных, готовых на всевозможные услуги, ибо в глубине его натуры было и много благородства.

Были в его жизни «анекдоты» и грустные, связанные о тяжелыми испытаниями, но большинство — просто забавных, веселых «анекдотов», в к[ото]рых повинны были все в[ыше] указанные его свойства. Куприн создавал себе особую артистическую атмосферу типа «богемы», и если при этом бывало немало минусов для него самого и для его близких, то художник улавливал и многое ценное для работы. В нем была какая-то особая жажда ко всякого рода эмоциям в жизни; было желание по возможности все изведать, кстати, даже и на аэроплане полетать, и водолазом спуститься на дно морское... 37. Почему? Зачем? Да так себе, чтобы просто узнать ощущения летчиков и водолазов, чтобы умножить количество своих впечатлений, чтобы жить не только, как принято выражаться «всеми фибрами души» в предположении, что у души есть какие-то фибры, но и всеми мускульными, физическими и физиологическими ощущениями, развить в себе наивысшую зрячесть и восприимчивость, обо всем судить по опыту личному или произведенному над другими, но так, чтобы все стороны я человека стали доступными наблюдению и очевидными для других.

Не раз казалось при встречах с Куприным, что человек очень уступает качествам и достоинствам художника, что личность ниже таланта!., что писатель едва покрывает дефекты рассуждений, несостоятельность которых не мог победить даже сильный, природный ум автора, но творчество есть производное и качеств таланта и свойств человека. Ошибки и заблуждения — это этапы, через которые, б[ыть] м[ожет], необходимо пройти, чтобы понять их значение, — et critis sicut Deus scientes bonwn et malum. А когда в конце концов образы, созревшие в душе художника, в мастерской обработке вырисовывались из-под его пера, то все предшествовавшее казалось лишь подготовительной ступенью к этим созданиям искусства. Возвращаясь в жизнь, из которой они отвлечены, эти художественные образы в восприятии их другими в свою очередь влияют на жизнь, приближая нас к тому времени, когда красота станет общепризнанной владычицей мира. Не скоро это наступит, но нужно верить, что это время придет, ибо верно, что владеем мы ею в душе своей.

[146]

Примечания

1. См. очерки А. И. Куприна «На переломе (Кадеты)».

2. «Запечатанные младенцы».

3. Юнкер Куприн был посажен в карцер за опубликование в журнале «Русский сатирический листок» (1889, № 48) рассказа «Последний дебют». (См. «Первенец», «Юнкера», гл. 14 и очерк «Типографская краска» в журнале «Молодой колхозник», 1957, № 9).

4. Речь идет о ранних работах Куприна, печатавшихся с 1894 г. в газетах «Киевское слово», «Жизнь и искусство», «Киевлянин», «Волынь» (Житомир), «Донская речь» и «Приазовский край» (Ростов-на-Дону), «Одесские новости» и др.

5. «Молох» (ж. «Русское богатство», 1896, № 12) был не первой, а второй повестью Куприна. Первая его повесть — «Впотьмах» напечатана в «Русском богатстве» в 1893 г. (№№ 6, 7) в бытность автора офицером.

6. «Журнал для всех» — литературный и научно-популярный ежемесячник. Миролюбов Виктор Сергеевич (1860—1939) — редактор-издатель этого журнала, в прошлом оперный певец, оставивший сцену по болезни.

7. Давыдова Александра Аркадьевна (ум. 1902) — жена знаменитого виолончелиста, директора Петербургской консерватории, Давыдова К. Ю. (1838—1889), издававшая с 1892 г. в Петербурге ежемесячный литературный, научный и политический журнал леволиберального направления — «Мир божий». Куприна-Давыдова Мария Карловна (1881—1966) — приемная дочь А. А. Давыдовой; с апреля 1902 г.— издательница журнала. Острогорский Виктор Петрович (1840—1902) — известный педагог, официальный редактор «Мира божьего», принимавший в руководстве журналом лишь номинальное участие. Ф. Д. Батюшков начал редактировать журнал в апреле 1902 г.

8. Товарищество «Знание» — петербургское книгоиздательство, возглавляемое М. Горьким.

9. Цитата из письма А. И. Куприна к Ф. Д. Батюшкову от 25 августа 1904 г. (Рукописный отдел института русской литературы (Пушкинский Дом) АН СССР, ф. 20, ед. хр. 15.125 ХС б I). «Поединок» был опубликован в 6 книге сборников «Знание» за 1905 г. с посвящением М. Горькому.

10. Ницше Фридрих (1844—1900) — немецкий философ-идеалист, утверждавший право «избранных» личностей («сверхчеловеков») на неограниченное господство над народными массами («Так говорил Заратустра», «По ту сторону добра и зла»),

11. «Фауст»—драматическая поэма В. Гёте (1749—1832).

12. См. книгу М. Куприной-Иорданской «Годы молодости», М., «Советский писатель», 1960, стр. 205—207; 215, 226—227.

13. Первый одобрительный отзыв Л. Н. Толстого о Куприне относится к рассказу «В цирке» (1902). Читая «Поединок» (1905), Л. Н. Толстой хвалил многие картины военного быта, но в заключение сказал: «Нецельно написано, много лишнего...» (Д. П. Маковецкий, «1905—1906 гг. в Ясной Поляне», ж. «Голос минувшего», 1923, № 3).

14. В статье «За что?» артист рыбинского театра С. М. Бородин писал, что рассказом «Как я был актером» Куприн «нанес незаслуженную пощечину современному актерству» (ж. «Театр и искусство», 1907,

[147]

№ 6). Артисты владикавказского театра печатно протестовали против упоминаний в «Поединке» профессии актера (гл. 17) в одном ряду с палачами, жандармами и тюремщиками («Открытое письмо Куприну», газ. «Русь», 1907, № 3). Из позднейших изданий «Поединка» это упоминание было исключено.

15. Отец А. И. Куприна, Иван Иванович Куприн (1839—1871) — умер в возрасте 32 лет; старшие братья. Иннокентий и Борис, — в младенческом возрасте (первый в 1866 г., второй в 1869 г.).

16. Московский Вдовий дом описан Куприным в рассказе «Святая ложь».

17. См. автобиографические очерки «Храбрые беглецы» и «На переломе (Кадеты)».

18. Цитаты из недатированного письма А. И. Куприна к Ф. Д. Батюшкову (лето 1906) (Рукописный отдел Института русской литературы (Пушкинский дом) АН СССР, ф. 20, ед. хр. 15125 ХС б. I).

19. См. книгу М. Куприной-Иорданской «Годы молодости», стр222—225.

20. Диккенс Чарльз «Посмертные записки Пикквикского клуба» (1837).

21. В апреле 1910 г. Куприн писал редактору московской газеты «Русское слово» о намерении прислать ему рассказ «Огненный человек». Однако, в газете рассказ не появился. Текст его остается неизвестным (Отд. рукописей Государственной библиотеки СССР имени В. И. Ленина).

22. См. рассказ «Медведи» (А. Куприн. Собр. соч., т. X, «Московское книгоиздательство», 1913 и ж. «Север», 1913, № 1).

23. Имение Ф. Д. Батюшкова — Даниловское Новгородской губернии (ныне Вологодская область).

24. Елка в земской школе села Никифоровское (неподалеку от имения Ф. Д. Батюшкова) была устроена в декабре 1909 г. Попечитель школы — Ф. И. Раевский, нотариус из г. Устюжны (ум. 1926).

25. Рассказ «Попрыгунья-стрекоза» появился в газете «Русское слово» 25 декабря 1910 г. (№ 298).

26. Ф. И. Раевский (см. примеч. 24).

27. «Попрыгунья-стрекоза» (см. примеч. 25).

28. Цитаты из письма А. И. Куприна к Ф. Д. Батюшкову от 14 мая 1907 г. В первой цитате — неточность. В письме сказано: «потом тебесамому будет курьезно читать, как вся эта поездка отразилась у меня в рассказе» (Рукописный отдел Института русской литературы (Пушкинский дом) АН СССР, ф. 20, ед. хр. 15.125 ХС б. I).

29. Цитата из письма А. И. Куприна к Ф. Д. Батюшкову от 18 мая 1906 г. (там же).

30. 15 августа 1906 г. Ф. Д. Батюшков писал В. Г. Короленко из имения Даниловское: «Куприн не так интересуется народом, как Вы сумели бы к нему подойти. У него мысль работает в другом направлении...» (Рукописный отдел Государственной библиотеки СССР им. В. И. Ленина, ф. 135/ ІІ, карт. 18, ед. хр. 54).

31. Имеется в виду рассказ «Черная молния», в котором Куприн использовал свои наблюдения над бытом чиновничества и интеллигенции города Устюжны Новгородской губернии (ныне Вологодская область). В Устюжну он часто приезжал из имения Ф. Д. Батюшкова в 1906—1911 гг.

[148]

32. Повесть «Яма».

33. Рассказ «В трамвае» (был напечатан в газете «Псковская жизнь» 21 января 1910 г. (№ 249); вторично, в измененной редакции — в московской газете «Утро России» 4 апреля 1910 г. (№ 114). См. Собр. соч., т. 7, «Московское книгоиздательство», 1911; Поли. собр. соч., т. 6, СПб, А. Ф. Маркс, 1912.

34. Муйжель Виктор Васильевич (1880—1924), живший в окрестностях Пскова — Печорах.

35. Цитата из письма А. И. Куприна к Ф. Д. Батюшкову от 28 августа 1910 г. Рукописный отдел Института русской литературы (Пушкинский дом) АН СССР, ф. 20, ед. хр. 15.125 ХС 61.

36. Происшествие в житомирском театре описано Куприным в рассказе «Чужой петух» (ж. «Огонек», 1960, № 36, стр. 20), а домашний арест — в неопубликованных письмах к Ф. Д. Батюшкову и журналисту В. А. Регинину, посланных из Житомира летом 1909 г. (ИРЛИ). Однако в письмах Куприн связывает арест не с происшествием в театре, а с судебным делом, возбужденным против него в 1905 г. командующим Черноморским флотом Чухниным по поводу корреспонденции о восстании матросов на крейсере «Очаков» (См.: А. Куприн. Собр. соч., т. 6. М. ГИХЛ, 1958, стр. 575). По этому делу петербургский окружной суд 22 апреля 1908 г. приговорил Куприна к денежному штрафу или аресту на десять дней (газ. «Волынь», 1909, № 246).

37. На аэроплане Куприн летал осенью 1910 г. в Одессе с летчиком-борцом И. М. Заикиным и в 1915—1916 гг. с военными пилотами гатчинской авиационной школы (см. «Мой полет» — Собр. соч., т. 6, стр. 624; «Люди-птицы» — ж. «Советский воин», 1958, № 12). С водолазным делом он ознакомился в Одессе 28 октября 1909 г. (См.: Э. Ротштейн. Материалы к биографии А. И. Куприна. В книге: А. И. Куприн. Забытые и несобранные произведения, Пенза, 1950, стр. 303).

[149]

Цитируется по изд.: К.Н. Батюшков, Ф.Д. Батюшков, А.И. Куприн. Материалы всероссийской научной конференции в Устюжне о жизни и творчестве Батюшковых и А. Куприна (28-29 сентября 1966 года). Вологда, 1968, с. 125-149.

Вернуться на главную страницу А.И. Куприна

ХРОНОС: ВСЕМИРНАЯ ИСТОРИЯ В ИНТЕРНЕТЕ

ХРОНОС существует с 20 января 2000 года,

Редактор Вячеслав Румянцев

При цитировании давайте ссылку на ХРОНОС