Гаррисон Гарри

1925-2012

БИОГРАФИЧЕСКИЙ УКАЗАТЕЛЬ

XPOHOC

ВВЕДЕНИЕ В ПРОЕКТ

ФОРУМ ХРОНОСА

НОВОСТИ ХРОНОСА

БИБЛИОТЕКА ХРОНОСА

ИСТОРИЧЕСКИЕ ИСТОЧНИКИ

БИОГРАФИЧЕСКИЙ УКАЗАТЕЛЬ

ПРЕДМЕТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ

ГЕНЕАЛОГИЧЕСКИЕ ТАБЛИЦЫ

СТРАНЫ И ГОСУДАРСТВА

ЭТНОНИМЫ

РЕЛИГИИ МИРА

СТАТЬИ НА ИСТОРИЧЕСКИЕ ТЕМЫ

МЕТОДИКА ПРЕПОДАВАНИЯ

КАРТА САЙТА

АВТОРЫ ХРОНОСА

Родственные проекты:

РУМЯНЦЕВСКИЙ МУЗЕЙ

ДОКУМЕНТЫ XX ВЕКА

ИСТОРИЧЕСКАЯ ГЕОГРАФИЯ

ПРАВИТЕЛИ МИРА

ВОЙНА 1812 ГОДА

ПЕРВАЯ МИРОВАЯ

СЛАВЯНСТВО

ЭТНОЦИКЛОПЕДИЯ

АПСУАРА

РУССКОЕ ПОЛЕ

Гарри Гаррисон

Иллюстрация к книге «Неукротимая планета»

Гарри Гаррисон родился 12 марта 1925 года в Стемфорде, штат Коннектикут. Единственный сын Лео Харрисона и Риа Кирьяссофф был окрещен именем Генри Максвэлл Дэмпси, позже имя было официально изменено на Гарри Гаррисон. Детство провел в Коннектикуте и Нью-Йорке.

Издал 35 романов и более двухсот рассказов. Начинал свою писательскую карьеру со сценариев для комиксов и рассказов для многочисленных журналов. Популярность пришла к нему с выходом книги «Неукротимая планета», за которую он был номинирован на литературную премию «Хьюго». Прославился как автор юмористических фантастических романов и рассказов, значительная часть которых являлась пародией и сатирой на популярные в то время темы и произведения. Всего издал 35 романов и более двухсот рассказов.

Свои дни окончил 15 августа 2012 года в Брайтоне, Великобритания.

Иллюстрация к книге «Тренировочный полет»

Степин А.И.

По поводу «Неукротимой планеты»

Гарри Гаррисон — мастер сюжетной фантастики. Похоже, не только читателю интересно наблюдать, но и самому автору доставляет удовольствие вовлекать героя в сложную и головоломную ситуацию. Если добавить к этому межзвездно-флибустьерский антураж «Неукротимой планеты» и довольно обыденный «happy end» (неудовлетворенность Язона дин-Альта в финале повести понадобилась автору, главным образом, для создания естественных предпосылок продолжения повествования о его приключениях на галактической арене), то налицо все атрибуты «космической оперы», жанра, даже на Западе рассматриваемого ныне как сугубо развлекательный.

Однако перед нами не поделка для одноразового чтения, но честная попытка незаурядного мастера выйти за пределы жестко очерченных окружающим его миром рамок. Фабула, лишенная космических декораций, обнаруживает свой глубоко гуманистический характер — зло не изначально, оно лишь порождается шероховатостями и выбоинами на пути торжества Разума: «Сон разума порождает чудовищ» (Ф. Гойя).

Не сразу и не вдруг приходит дин-Альт к новому для него мироощущению. В немалой мере ему мешает динамичность развития событий, требующая активных действий и немедленных решений. Раздумывать некогда, да и непривычно: дин-Альт — человек действия. Но здесь традиционная схема космической оперы рушится. Язон — не мультипликационный супермен, по своей воле и прихоти повелевающий законами природы, напротив, каждая из противоборствующих сил, в чей конфликт он оказался втянутым, неизмеримо могущественнее его. Еще неосознанно, повинуясь инстинкту самосохранения, он приходит к единственно возможному выходу — разорвать порочный круг эскалации насилия можно, лишь уничтожив его первопричину. Нельзя оправдать насилие ссылками на статус-кво, наоборот, оно обусловлено всем комплексом действий и побуждений (единственное фантастическое допущение, действительно необходимое автору!) Человека на нейтральном фоне безразличной к добру и злу Природы.

Как непросто Язону дин-Альту и Гаррисону прийти к этому кажущемуся таким очевидным (после того, как он уже получен) выводу. Во всяком случае, в других произведениях автора, в том числе и в не представленных здесь частях трилогии о дин-Альте, он уникален. Да и вообще в океане англо-американской фантастики подобные общечеловеческие обобщения единичны.

Цитируется по изд.: Гаррисон Г., Шекли Р. Сборник научно-фантастических произведений. Кишинев, 1987, с. 668-669.

Брандис Е.

Гарри Гаррисон, каким мы его знаем

Гарри Гаррисону было 26 лет, когда в журнале «World Beyond» появился его первый рассказ «Рок Дайвер» (1951). Уже на следующий год Фредерик Пол включил эту вещь в антологию научной фантастики «Beyond the End of Time». Это была редкая удача: «антологизируются», как правило, лишь произведения известных писателей. Так началась литературная карьера Гаррисона, дипломированного художника, работавшего иллюстратором в нью-йоркских коммерческих фирмах и художественным редактором журналов. С тех пор Гаррисон постоянно печатается на страницах распространенных периодических изданий, время от времени попадает в антологии и с 1960 года регулярно выпускает отдельными книгами свои романы, повести и рассказы.

Сравнительно быстро завоевав популярность, Гаррисон стал заметной фигурой среди писателей-фантастов США. Можно проследить по библиографическим источникам, как он уверенно вошел в литературу, постепенно накапливал силы, а затем утвердился в научной фантастике как один из признанных авторов. В индексе англо-американских журналов научной фантастики (Index to the S. F. Magazines, 1951—1965) зарегистрировано около 60 публикаций Гаррисона. Из них только 11 приходятся на 50-е годы. Все лучшие произведения, принесшие ему известность, созданы за последнее десятилетие.

Еще недавно Гаррисона называли молодым, подающим надежды писателем. Сейчас его имя упоминается в кри-

[05]

тических обзорах наряду с Азимовым, Бредбери, Шекли, Саймаком, Полом, Каттнером, Кларком, Уиндемом — виднейшими представителями современной англо-американской фантастики, чьи книги издаются у нас и достаточно хорошо известны.

Гаррисон проявляет себя в фантастической литературе как талантливый социолог и моралист, по-своему развивающий темы, разработанные многочисленными предшественниками. Зависимость тут двоякого рода — от' научных идей и гипотез, порождающих сходные сюжеты, и от произведений уже опубликованных и получивших признание. Не будучи ученым, подобно Кларку или Азимову, он и не стремится обогащать фантастику какими-то новыми сверх оригинальными идеями. Ему легче отталкиваться от принятых допущений и делать из них логические выводы. Впрочем, еще надо установить, где кончается подлинное новаторство и начинается интерпретация. Грани здесь очень условны. Даже первые классики — Жюль Верн и Уэллс — нередко использовали идеи своих современников — писателей, которые по разным причинам не стали знаменитостями. Очевидно, кроме трудно уловимого эффекта новизны, нужно учитывать и другие факторы, определяющие литературный успех. А успех Гаррисона несомненен и вполне заслужен.

Писатель широкого диапазона, работающий в разных жанрах и в разных областях научной фантастики, он отличается прежде всего необыкновенной сюжетной изобретательностью. Высокий профессионализм, помноженный на прогрессивные устремления, привлекает внимание и к таким произведениям Гаррисона, которые по строгим, но не всегда справедливым критериям следовало бы считать вторичными. Например, в рассказах о роботах Гаррисон сам же ссылается на сформулированные Азимовым «законы роботехники» и умело применяет их в парадоксальных си-

[06]

туациях, извлекая из темы, выдвинутой первооткрывателем, новые, еще не использованные возможности. Следовательно, речь идет не о простом заимствовании, а о дальнейшем развитии и обогащении плодотворных идей.

То же самое можно сказать о повестях и романах Гаррисона, продолжающих традиции американской приключенческой фантастики. Серьезные писатели относятся с пренебрежением к затасканной космической опере и шаблонному космическому детективу. Гаррисон, мастер авантюрной интриги, обращающий свое творчество преимущественно к молодежной аудитории, старается возродить эти жанры на социально-психологической основе. И если он не очень оригинален в выборе и постановке проблем, то это компенсируется ярко выраженными критическими тенденциями — непримиримым отношением к ущемлению человеческих и гражданских прав, к расовой дискриминации, гангстеризму, религиозному изуверству и т. д.

То, что нам известно о Гаррисоне, характеризует его как человека кипучей энергии, человека целеустремленного, жизнелюбивого, доброжелательного, общительного.

Уроженец Стамфорда (штат Коннектикут), он со студенческой скамьи в 1943 году был призван в армию, после демобилизации вернулся на факультет искусств Нью-йоркского университета, в 1947 году начал самостоятельную деятельность и вскоре разочаровался в своем ремесле. Убедившись в том, что выбор профессии художника был ошибкой, он променял шумный Нью-Йорк на тихую Гуальту в Мексике, чтобы испытать себя на новом поприще, потом, в качестве вольного литератора, облюбовал графство Кент в Англии, затем перебрался в Лондон, оттуда в Италию, потом переселился в Данию и зажил со своей семьей в старинном каменном доме, похожем на средневековый замок, неподалеку от Оресунда, на берегу Северного моря. Причудливо-романтическая обстановка стиму-

[07]

лировала его творческую фантазию. Здесь он провел несколько лет, деля время между литературными занятиями, деловыми поездками в Лондон, далекими путешествиями (Гаррисон изъездил весь мир), горнолыжными набегами в Норвегию или Швецию и... увлечением эсперанто.

Живя в Дании, он был соредактором единственного критического журнала по фантастике, выходящего в Лондоне,—«S. F. Horizon». В 1968 году Гарри Гаррисон стал главным редактором «Amazing  Stories» — старейшего американского журнала научной фантастики.

Гаррисон хорошо знает север Европы, Скандинавию, и не случайно в его фантастике появляются скандинавские мотивы. Они сближают писателя с Полом Андерсоном, который еще в большей степени идеализирует суровый быт и патриархальные устои древних северных народов. «Фантастическую сагу» (речь о ней впереди) легче всего сопоставить с «Человеком, который пришел слишком рано» * и другими произведениями Андерсона.

В фантастических мирах Гарри Гаррисона находит отражение жизнерадостная оптимистическая натура писателя. Преобладающие в его книгах ошеломительные приключения, головоломные интриги, мажорные интонации, счастливые развязки кажутся естественными для такого гармонического характера. И это отличает Гаррисона от большинства его американских коллег.

Вместе с тем он остается типично американским фантастом. Пишет много и неровно (приблизительно по две книги в год), пробует себя в разных жанрах и наряду с произведениями облегченными, «коммерческими», создает серьезные концепционные вещи, в которых органически

____

* Рассказ П. Андерсона помещен в сборнике англо-американской фантастики «Экспедиция на Землю» (изд-во «Мир», М., 1965).

[08]

свойственное ему чувство юмора заглушается подлинным трагизмом. Отсюда — широкий диапазон его фантастики, от традиционных приключений в космосе до «жестоких» рассказов с трагедийным социальным накалом.

С чего начинал Гаррисон и какую проделал эволюцию, показывают его ранние вещи, где авантюрная фабула не несет никакой иной функции, кроме развлекательной. Таков, скажем, космический детектив «Крыса из нержавеющей стали» (1957). В более поздних вещах замысел заметно усложняется. В повести «Билл — герой Галактики» (1966), представляющей собой очередную разновидность модернизированной космической оперы, изображение галактических войн на социальном фоне далекого будущего перекликается с современными событиями. Галактические короли и империи — конечно, чистая условность. Главное в повести, что придает ей сатирическую остроту и злободневное звучание,— антивоенный пафос, антифашистская направленность.

Повышенным интересом писателя к проблемам Азии и национальным движениям народов развивающихся стран продиктована трилогия о похождениях Ясона дин Альта — «Мир смерти» (1960), «Этический инженер» (1963) и «Конные варвары» (1968). Ставя своего героя в самые немыслимые и, казалось бы, безвыходные положения, Гаррисон сплетает занимательное динамическое действие с любопытными фантастическими допусками и моральными коллизиями. Сами же модели воображаемых миров, в которых царят страх и ненависть, отражают в какой-то мере антагонистическую разлаженность современного капиталистического общества.

На планете Пирр жители города-крепости ведут отчаянную войну с ядовитой флорой и фауной, наделенными телепатическими свойствами. Действие рождает противодействие. Чем больше горожане ненавидят враждебную

[09]

природу, тем яростнее она сопротивляется. Каждому, кто выходит за пределы города, угрожает неминуемая смерть. Но есть и другие люди — крестьяне. Они не воюют с природой и не пытаются подчинить ее силой, а мирно сотрудничают а ней, используя в своих интересах. Ясон дин Альт, зная, что горожане обречены, настойчиво предлагает им переселиться на другую планету. Эту повесть нельзя воспринять иначе, как осуждение неоколониалистской политики, и будь она написана несколькими годами позже, показалась бы острой сатирой на американскую агрессию во Вьетнаме.

Во второй повести неугомонный Ясон дин Альт вместе с сопровождающим его блюстителем нравственности Михаем Саймоном терпит всевозможные злоключения на планете, населенной примитивными племенами, находящимися на разных уровнях цивилизации. И хотя непреклонный Михай продолжает верить в действенность «общечеловеческой» этики, пригодной для всех времен и народов, Ясон убедительно доказывает, приспосабливаясь к местной обстановке, изменчивость и относительность этических представлений, зависящих, как сказали бы мы, от исторических условий. И здесь проводится мысль о неотъемлемом праве каждого народа на самостоятельное развитие.

В повести, завершающей трилогию, Ясон дин Альт высаживается с небольшим отрядом на планете Фелисити, богатой радиоактивными рудами, чтобы подготовить переселение пиррян. Но воитель Темучин, возглавляющий орды кочевников, препятствует осуществлению замысла. Только со смертью Темучина распадается громадная военная империя «конных варваров», представлявшая угрозу для населения всей планеты. Однако вопрос остается открытым — окажется ли соседство пиррян благодетельным

[10]

для окружающих племен, освобожденных от жестокого властителя, не попадут ли они из огня да в полымя?

Из последних произведений Гаррисона самое сильное впечатление оставляет социально-фантастический роман «Подвиньтесь! Подвиньтесь!» (1966), близкий по концепции к «Стальным пещерам» Азимова, «Торговцам космосом» (в русском переводе —«Операция «Венера») Пола и Корнблата и другим подобным романам о возможных последствиях так называемого демографического взрыва. Гаррисон опирается в своих прогнозах на труды современных буржуазных ученых — футурологов, социологов, демографов, экономистов. К роману приложен внушительный список литературы, посвященной проблемам перенаселения и содержащей рецепты «спасения человечества». И хотя мы имеем дело с художественной фантазией, автор хочет сказать, что вымысел его отнюдь не произволен. Роман нужно воспринимать как своего рода иллюстрацию к социологическим прогнозам и как предостережение об угрожающей человечеству опасности. Посмотрим же, как рисует Гаррисон сравнительно недалекое будущее.

1999 год. В Нью-Йорке 35 миллионов жителей. Лимитировано все, кроме потребления загрязненного воздуха. По улицам слоняются толпы голодных бездомных людей. Необходимыми жизненными благами пользуются только привилегированные. Роскошные отели, где живут богачи, напоминают осажденные крепости: вооруженная охрана, автоматическая сигнализация на окнах и дверях. Пресная вода и кондиционированный воздух стоят бешеных денег. Уголь иссяк, нефть выкачана, леса вырублены. Вместо автомобилей— педикебы или грузовые тележки с рикшами. Электричество подается лишь в отдельные дома. Даже в Эмпайр стейт билдинг работает только один лифт, да и тот поднимает не до самого верха. Беспрерывные волнения, грабежи, убийства. Полиция усмиряет «чернь» воню-

[11]

чим газом, вызывающим рвоту, и сражается с окрестными фермерами, которые взрывают акведук, отнимающий у них драгоценную влагу. Натуральное мясо доступно единицам и продается в лавке с бронированными дверями. Покупателей, которые могут позволить себе такую роскошь, сопровождают охранники. Даже соевые «бифштексы» считаются лакомством. Умирающие от голода люди задыхаются в зловонных трущобах. По талонам выдаются прессованные водоросли и прессованный планктон. В конгрессе бесконечно дебатируется вопрос о введении контроля над деторождением, но продажные политиканы, спекулирующие на закоренелых предрассудках, отклоняют законопроект по причине его «аморальности».

Таковы Соединенные Штаты Америки на исходе нашего века. И не только Соединенные Штаты. Бельгия превратилась в сплошной человеческий муравейник, Англия — в один громадный перенаселенный город, где люди гибнут от тесноты, болезней и недоедания.

Отчего же произошел демографический взрыв? Объяснение кажется наивным. Дешевые и безвредные противозачаточные средства не получили массового применения. При наличии клиник, эффективного планирования семьи, государственного контроля легко было бы предотвратить катастрофический прирост населения, истощение почвы и природных ресурсов. Стало быть, главенствующую роль играет биологический фактор; социальная анархия в представлении Гаррисона — не первопричина, а следствие, проистекающее от беспорядочного прироста населения.

Обычный для этого писателя острый сюжет в данном случае убедительно мотивируется создавшимися условиями. Гангстеризм и преступность, коррупция правящей верхушки и растление нравов — подобные общественные тенденции современной Америки доводятся до логического конца.

[12]

Роман снабжен посвящением: «Тоду и Мойре. Во имя вашего благополучия, дети мои, надеюсь, что это останется вымыслом». Следовательно, Гаррисон не считает изображенные им ужасы фатальной неизбежностью. Однако в самом романе, как мы уже говорили, не предлагается никаких действенных мер для сохранения Человека и Природы. Обличительный пафос этой книги, написанной с ролью, страстью и гневом, идет значительно дальше субъективных намерений автора. Но отсутствие сколько-нибудь серьезных позитивных взглядов накладывает на роман Гаррисона печать идейной ограниченности, и в этом смысле он не отличается от других американских фантастов.

С темой романа «Подвиньтесь! Подвиньтесь!» перекликается рассказ «Преступление». Физическая ликвидация нарушителей неумолимого закона, ограничивающего деторождение,— еще один жестокий вариант устрашающих последствий предполагаемого демографического взрыва. Па этот раз Гаррисон выступает как сатирик, вольно или невольно заставляя вспомнить памфлет Джонатана Свифта «Скромное предложение», рекомендующий англичанам, разорившим Ирландию, каннибальский способ избавления от голодных ртов. «Реализованная» метафора (англичане ведут себя в Ирландии как людоеды, значит, они и в самом деле могут быть людоедами) в современном фантастическом рассказе приобретает еще более зловещий смысл: правительство вознаграждает за убийство отцов, повинных в рождении «лишних» детей.

В тягостную атмосферу Америки не очень далекого будущего погружают и рассказы о роботах. Сатирическую социальную направленность усиливают в них прозрачные аналогии с теневыми сторонами американской общественной жизни и то, что роботы, наделенные человеческими качествами, выступают как представители угнетенного

[13]

класса. Их используют на тяжелых, низкооплачиваемых работах и подвергают расовой сегрегации. Испытывая все ужасы национального и социального бесправия, они оказываются в еще худшем положении, чем негры в нынешних Соединенных Штатах. Под руководством сочувствующих людей, по-видимому темнокожих, возникает тайная организация роботов, борющихся за гражданские права. На таком насыщенном фоне развертывается сюжет «Безработного робота», отчетливо направленного также против гангстеризма. Проницательный, находчивый робот, сумевший разоблачить шайку гангстеров, насильно вербуется в полицию.

В рассказе «Рука закона» из того же цикла действует робот, специально запрограммированный для несения полицейской службы и отлично справляющийся с многообразными обязанностями. «В наши дни,— заключает рассказчик,— с бандитами борются неподкупные и неуязвимые роботы». Очевидно, избавить Америку от язвы гангстеризма с помощью полиции невозможно. Нужны более радикальные меры. К такому выводу приводят оба рассказа, написанные в детективном ключе.

Впечатляют также психологические контрасты в топкой и остроумной новелле «Робот, который хотел все знать». Робот притворяется человеком, чтобы испытать чувство любви, и приходит через страдания к смерти, так и не изведав никаких радостей.

Многие рассказы Гаррисона приближены к действительности не только временем действия, но и самой сутью замысла.

«Магазин игрушек», построенный по канонам классической новеллы, где ложная развязка сменяется еще более неожиданной — настоящей, — маленький шедевр, характеризующий искусство Гаррисона-новеллиста и его от-

[14]

личное понимание психологии изобретательства в мире капиталистической конкуренции *.

В сходном по теме рассказе «Немой Милтон» та же проблема трактуется в трагическом аспекте. Название рассказа символично. Великий английский поэт Джои Милтон, потеряв зрение, продолжал творить и закончил свой путь блестящей тираноборческой трагедией «Самсон- борец». Сэм Моррисон, преподаватель колледжа в одном из южных штатов, все видит и все слышит, но уста его скованы. Он — негр и должен знать свое место. Скромный учитель выводит уравнения гравитационного поля и конструирует прибор, открывающий небывалые возможности для мировой энергетики. Но этот «немой Милтон» становится жертвой расистского бешенства и уносит в могилу тайну гениального открытия.

Разные стороны жизни США проступают и в таких рассказах, как «Портрет художника» и «Тренировочный полет».

В первом рассказе трагическое мироощущение возникает из обычной для западной фантастики коллизии: человек, замещенный автоматом, выпадает из жизни в буквальном и переносном смысле. Вместе с тем переживания заурядного художника, служащего компании, фабрикующей комиксы, переданы с такой пронзительной силой, что, зная крушение первой карьеры Гаррисона, невольно улавливаешь автобиографические реминисценции.

«Тренировочный полет» воспроизводит возможную, хотя, пожалуй, и не очень правдоподобную ситуацию при подготовке американских космонавтов к полетам на Марс. В условиях, имитирующих предстоящие трудности, психологи Пентагона с хладнокровной расчетливостью пре-

_____

См. Библиотеку современной фантастики, т. 10, М., 1967, стр. 401—407,

[15]

вращают испытуемых в подопытных кроликов. Гаррисон великолепно передает целую гамму ощущений, нравственных и физических страданий участников эксперимента, во время которого в полной мере проявляется их индивидуалистическое сознание и душевная разобщенность. Сюжет этой социальной и психологической фантазии реалистически обоснован. Правда, мы не знаем, насколько он соответствует действительности. Лунный подвиг трех космонавтов явно расходится с таким допущением, а полет на Марс — дело будущего.

Еще несколько слов о рассказах «Уцелевшая планета» и «Мастер на все руки», посвященных излюбленной писателем космической теме. В первой из названных вещей Гаррисон моделирует тягчайшие последствия, которые оставляет после себя на планете, населенной разумными существами, империя рабократов много лет спустя после ее ликвидации. Травмированные аборигены становятся подземными жителями и не могут понять людей, явившихся с добрыми намерениями,— до такой степени уродует психику состояние рабства.

«Мастер на все руки» — эпизод из многотрудной жизни ремонтного рабочего, отвечающего за состояние галактических маяков, установленных на звездных трассах. На этот раз он попадает на планету, где господствуют мыслящие амфибии, превратившие испорченный маяк в своего рода капище. Только благодаря исключительной ловкости и находчивости мастер сумел выполнить задание.

Мы находим в этом рассказе тот же антураж, что и в «Смертных муках пришельца», одном из сильнейших произведений Гаррисона, с которого и началось у нас знакомство с его творчеством*. Эти вещи дополняют одна дру-

____

* См. упомянутый выше сборник «Экспедиция на Землю».

[16]

гую, образуя как бы дилогию, в которой показаны не слишком удачные контакты людей Земли с представителями разумной жизни, резко отличающимися от нас по биологическому типу.

Центральное место в сборнике занимает веселая приключенческая повесть «Фантастическая сага» (19о7), озаглавленная в журнальном варианте «Time-Machined Saga», а в отдельном издании — «The technicolor Time Machine». Здесь Гаррисон предстает как неистощимый юморист и выдумщик, совсем не похожий на автора «Подвиньтесь! Подвиньтесь!» и других произведений, о которых говорилось выше.

Казалось бы, все мыслимые трюки с путешествиями в прошлое и будущее окончательно отработаны и никаких особых новаций тут ожидать не приходится. С тех пор как Уэллс привел в действие первую машину времени, подобные сюжеты заполонили мировую фантастику. Но ведь дело только в мотивировках! Общение с далекими предками или потомками, всевозможные «временные сдвиги» встречались в литературе и раньше. В конце концов даже такой роман, как «Янки при дворе короля Артура» Марка Твена, отличается от машино-временных фантазий лишь отсутствием псевдонаучных подпорок, которые сами по себе на замысел не влияют, а скорее к нему прилагаются.

И все же дальнейшее развитие темы путешествий во времени открывает перед мировой фантастикой все новые и новые возможности. Писатели разных стран, в том числе и советские, апробируют еще неиспользованные варианты остроумных логических допущений и вытекающих из них парадоксальных последствий. В умелых руках машино-временные сюжеты становятся средством постановки умозрительных экспериментов — психологических, социологических, философских, либо — в менее глубоких ве-

[17]

щах — своеобразным способом тренировки ума и воображения, что, разумеется, тоже не бесполезно.

Здесь приняты свои условные правила. Одни, например, считают некорректным малейшее вмешательство в естественный ход событий: это может вызвать в прошлом нарастающую лавину изменений (Р. Бредбери «И грянул гром»). Другие полагают, что время необратимо и при всем желании в историю нельзя внести никаких поправок (Ф. Лейбер «Попробуй, измени прошлое!»). Третьи, на-оборот, стараются использовать «хроноклазмы» — нарушения, связанные с перемещением во времени,— извлекая из них эффектные неожиданности. С этой точки зрения путешественники во времени могут «подменить» известных исторических деятелей, «организовать» хрестоматийные события, «улучшить» или «ухудшить» историю. И хотя многие знатоки фантастики считают игру в хроноклазмы бесплодным занятием, она привлекает и серьезных писателей, уподобляющих бесчетное множество ходов хорошей шахматной партии, где количество возможных комбинаций практически бесконечно. Ведь в итоге все зависит от замысла и мастерства исполнения.

Гаррисон — сторонник хроноклазмов. В одном из его недавних рассказов — «Загадка Стонхенджа» — ученый, желая выяснить происхождение древнейшего архитектурного памятника Англии, посылает в далекое прошлое машину времени с кинокамерой. Аборигены обожествляют непонятный предмет, от которого исходит золотистое свечение, поклоняются ему как идолу, а затем воздвигают на этом месте каменные глыбы, известные под именем Стонхенджа. Где же, спрашивается, первопричина? Машина времени стимулировала создание древнейшего памятника или памятник привлек ученого, пославшего машину времени?

Если в этом рассказе писатель не акцентирует внима-

[18]

ния на вопросе о прямом вмешательстве в события прошлого, то в «Фантастической саге» пришельцы из будущего сами творят историю, опираясь на известные источники. Голливудская кино-экспедиция, отправившись в эпоху викингов, инсценирует, или, лучше сказать, воспроизводит по имеющимся историческим данным открытие древними скандинавами Америки, и это подстроенное событие в дальнейшем отражается в сагах. Почти как у Мандельштама:

И не одно сокровище, быть может,

Минуя внуков, к правнукам уйдет;

И снова скальд чужую песню сложит

И как свою ее произнесет.

Нарочито абсурдное допущение выворачивает шиворот-навыворот общеизвестные факты, зафиксированные в источниках, и понятия, закрепленные здравым смыслом. Парадоксальность «машиновременной саги» заключается не столько в самих приемах (встречи с самим собой в «кольце времени», создание исторических событий направленными действиями в прошлом), сколько в их умелом и хитроумном использовании.

Частые передвижения киношников из настоящего в прошлое, из прошлого в настоящее как бы смещают пласты времени, соединяя и сталкивая людей разных эпох, сливая события, разделенные целым тысячелетием. Повествование, выдержанное в тонах жизнерадостной буффонады, сопровождается бесконечными комическими розыгрышами и забавными приключениями.

Протяженность времени в прошлом позволяет вернуться в настоящее уже через несколько минут после отправления. Можно не спеша изготовить сценарий и отснять на натуре полнометражный фильм с участием настоящих викингов. Как бы долго ни отсутствовала экспедиция, ши-

[19]

рокоформатиая цветная лента к установленному сроку будет вручена продюсеру и спасет фирму от банкротства! Правда, частые поездки туда и обратно создают некоторые помехи, связанные с потерей «объективного» времени в настоящем. Тем не менее задача выполнена, и все передряги, осложняющие действие, естественно вытекают из той же самой условной предпосылки, которая подчиняется если не законам жизненной правды, то законам формальной логики.

Прекрасно схвачены и обрисованы крупным планом (как в кино) все центральные персонажи: продюсер, режиссер, сценарист, актеры. Из них Раф Хоук, болван с атлетическим телосложением, предназначенный на роль легендарного первооткрывателя Америки Торфинна — Тора (Карлсефни в исландских сагах), заменяется в последний момент викингом Оттаром, которому и суждено сыграть историческую роль не только в кино, но и в жизни. Оказывается, Торфинн Карлсефни — это и есть настоящее имя викинга, героя саги, а Оттар — уменьшительное от Торфинна. Голливудская секс-бомба Слайти Тоув и взаправду берет его себе в мужья и производит на свет богатыря Снорри, также увековеченного в древнескандинавском эпосе. Больше того. Режиссер Барни Хендриксон, осуществивший кинопостановку, тоже оставляет свой след в истории под именем Бьярни Херлофссона, друга Тор- финна, вдохновившего его на морское путешествие и открытие Винланда на территории нынешнего Ньюфаундленда, куда заблаговременно прибыли киношники. Выходит, так родилась героическая сага, запечатлевшая открытие Америки — за пять веков до Колумба!

Временные сдвиги соединяют несовместимые исторические пласты. Но при этом каждый из персонажей остается носителем типовой социальной психологии своей эпохи. С одной стороны — Оттар, могучий викинг: «Сага была

[20]

для него жизнью, искусство и жизнь сливались в одно целое. Песня была битвой, а битва — песней». С другой стороны — Барни Хендриксон, предприимчивый киноделец, и его окружение. Безуспешно пытаясь объяснить викингу смысл и цель своего предприятия, режиссер не утаивает истины: «Понимаешь, Оттар, мы делаем фильм, картину. Развлечение и большой бизнес, слитые воедино. Деньги и искусство, они не смешиваются, но мы их смешиваем уже давным-давно».

Сатирический заряд повести — одно из слагаемых Многослойного замысла. Легкость, живость, непринужденное владение историческим и современным материалом, виртуозное искусство композиции, мастерство рассказчика, неиссякаемый юмор — все это сплавлено воедино.

«Фантастическая сага» показательна для уровня достижений Гаррисона в области приключенческой фантастики и вместе с другими произведениями, рассмотренными в нашем очерке и частично представленными в сборнике, характеризует идейные и творческие устремления этого незаурядного писателя.

Евг. Брандис

[21]

Цитируется по изд.: Гаррисон Г. Тренировочный полет. Сборник научно-фантастических рассказов. М., 1970, с. 5-21.

Парнов Е.

Подкоп под периметр

На одном из научных конгрессов какой-то физик в полемическом задоре воскликнул: «Если в один прекрасный миг Вселенная уменьшится в тысячу раз, то никто этого не заметит!» — «В самом деле? — с улыбкой возразил на это Эйнштейн. — Мне так кажется, что первыми заметят подобную перемену мясники, поскольку отяжелевшие вдруг мясные туши сорвутся с крюков».

Вселенная, в которой жил герой романа Альфреда Бестера «Человек без Лица» мультимиллиардер Рич, катастрофически сжимается. Она устремляется к точке, беднея с каждым мигом и теряя присущие ей свойства. И никто, в том числе, видимо, мясники, не заметил, что исчезли звезды. Никто, кроме Рича, который бежит, подгоняемый ужасом, и мир смыкается вокруг него, как стены в рассказе «Колодец и маятник» Эдгара По.

Страшная, неожиданная развязка...

А все началось с того, что в одну из ночей, наполненную неотвязным, тоскливым шорохом никогда не затихающих автострад, в гидропатическую постель мульти-миллиардера Рича проник безликий призрак. Обычно ночные кошмары заканчиваются тем, что спящий вскрикивает и пробуждается. Так оно, собственно, случилось и на этот раз. Видимо, Рич, как всякий нормальный человек, вскоре забыл бы пугающее сновидение, не повторись оно ближайшей ночью. А затем и последующей. Упорство безликого визитера, который не оставлял свою жертву даже днем, например во время легкой дремы в уютном кресле воздушного лайнера, потребовало ответных мер...

Настойчивость и регулярность тени отца Гамлета, как мы знаем, дали толчок драматическим событиям, которые потрясли Датское королевство. Но призрак, преследовавший Рича, хранил безмолвие и, как это явствует из самого названия романа Альфреда Бестера, чертами, характеризующими конкретную личность, не обладал. Вполне естественно поэтому, что Рич обратился к специалистам, призванным расшифровывать смутные влечения подсознания.

[386]

Именно это и послужило завязкой событий, которые разыгрались на фоне некоего технотронного, постиндустриального общества, сохранившего, однако, типичные черты самого звериного современного монополизма.

«Десятилетие, в котором начались космические полеты, — пишет влиятельный западногерманский журнал «Шпигель», — и впервые человеку было пересажено чужое сердце, в котором был разгадан механизм человеческой наследственности и была установлена армия электронно-вычислительных рабов, все же не было таким уж золотым, если к его концу самая могущественная индустриальная страна земного шара сотрясается до основания от волнений и насилия; миллионы юношей и девушек участвуют в акциях протеста или пытаются забыться в снах, навеваемых гашишем и марихуаной».

Весьма симптоматичное признание. Наивные чаяния, что научно-технической прогресс, подобно чудодейственному компасу, проведет старый добрый корабль капитализма через все рифы и мели, развеялись. Успехи программы «Аполло» не отразились на войне во Вьетнаме, синтез первого гена не снял проблем негритянского гетто, электронно-вычислительные машины третьего поколения не уберегли валютную систему капиталистического мира от потрясений. Одним словом, победы науки и торжество техники не излечили социальные язвы. Скорее напротив — еще сильнее растравили их. На фоне блистательных побед человеческого разума яснее и обнаженнее предстали противоречия между трудом и капиталом. Недаром журналист Р. Винтер назвал свою нашумевшую книгу о современной американской действительности «Кошмары Америки».

Именно эти кошмары среди белого дня, именно эти трагические коллизии повседневности заставили многих западных футурологов пересмотреть свои прогнозы, отбросить ставшие традиционными представления о «неограниченном прогрессе», «научно-техническом чуде» и даже о «безбрежной свободе личности». Мы все чаще читаем, что личная свобода будет ограничена все более жестокими рамками. Прогресс техники дает правительству для этого весьма широкие возможности. Ведь уже сейчас электроника практически свела на нет частную жизнь рядового американца. Доверительный разговор ретранслирует передатчик в виде маслины вашего коктейля, выстреленные и бесшумно прилипшие к раме

[387]

вашего окна ЭВМ опознают и выбирают для записи ваш голос. Вас видят и фотографируют сквозь шторы — все это уже давно перестало быть атрибутами антиутопий.

В романе Бестера действуют люди, наделенные экстрасенсорным восприятием, способные «прощупать» человеческое сознание, память, смутные, потаенные инстинкты. Это, несомненно, фантастический элемент. Но даже он не делает окружающее Рича общество более открытым, чем, скажем, напичканный электроникой Нью-Йорк или Лос-Анджелес. При этом нужно учесть и наложенное автором на щупачей ограничение — профессиональную тайну. Такого ограничения нет ни у ФБР, ни у частных сыскных агентов, ни у агентов промышленного шпионажа. Напротив, их профессиональный долг как раз предписывает продажу чужих тайн!

Мысль о том, что искусство вообще является зеркалом общества, а фантастика может быть уподоблена зеркалу параболическому, вряд ли поразит чье-либо воображение. Уже по самой своей природе фантастике свойственно гиперболизировать реальность, собирать ее отраженный свет в яркий фокус своей преднамеренной кривизны.

И в этом смысле современная американская фантастика излучает направленный поток напряженности и страха. Страх разлит в обществе, в один голос говорят нам и Альфред Бестер, и Гарри Гаррисон.

Источников для страха более чем достаточно. Веско- печные гробы, которые доставляют прилетающие из Вьетнама транспортные самолеты, неуверенность в завтрашнем дне, девальвация доллара, безработица, волнения в негритянских кварталах, рост преступности, неверие в завтрашний день. Еще каких-нибудь десять лет назад мессии постиндустриализма слагали панегирик научному прогрессу. Ныне им чудится в машинном гуле цоканье копыт «коня Бледного». Что провидят они в грядущем? Прежде всего технологический конвейер, с которого «сходят» младенцы, чьи гены несут искусственно запрограммированную информацию: пол, характер, внешность, интеллектуальный уровень. С одной ленты в руки счастливых (?) родителей (?) поступают будущие «сверхлюди», с другой — «недочеловеки», пригодные лишь для решения «ограниченных» задач. И это, увы, не фантастика. Смутные кошмары, которые лишь

[388]

мерещились Брэдбери в шестидесятых годах, обернулись реальностью в семидесятых. Пожарные-поджигатели, ставшие символом присущего капитализму отчуждения, уже плохо вписывались в реально подступающий мир сплошной кибернетизации. К тому же призрак надвигающейся иерархической олигархии и несвободы стал приобретать все более конкретные и осязаемые черты. Поэтому и появилась «Система» — страшная технократическая организация, механическую бесчеловечность которой с разных сторон показали такие равные писатели, как Стефан Крейн и Курт Воннегут.

Американским фантастам удалось создать некий совокупный мир, в котором верна реальной, сегодняшней угрозы дали страшные всходы. Но на тех же «пурпурных полях» проросли и робкие побеги надежды.

Каков же этот воображаемый мир?

Внимание! Внимание! Внимание!

Осуществилось то, о чем веками мечтали лучшие люди Земли! Отныне для человека нет ничего невозможного!

Все подвластно ему: время, пространство, живая и неживая природа. Мыслью своей вы способны двигать предметы. Сидя у себя в кресле, сможете перенестись в любую точку земного шара. Легким усилием воли проникнуть в потаенные мысли собеседника. Вам не страшны болезни и катастрофы, ибо всемогущая «аптечка» мгновенно ставит диагноз и тут же вылечивает. Если же за долгую вечность вам наскучит ваша оболочка, вы сумеете легко ее обменять. Ничего не стоит вообще стереть или же пересадить вашу индивидуальность в чужое тело. В принципе это не труднее, чем прочесть чужие мысли. Разве это не гарантирует вам безопасность? Вообще все, что мучило ранее человечество, отошло в область предания. Конец неудачам в личной жизни. Несчастная любовь и мучения ревности останутся только в шекспировских пьесах. Выбор брачного партнера объективно и безошибочно свершит электронный прибор. Но если вы влюблены в себя, как Нарцисс, то ничего не стоит размножить вас в любом числе абсолютно идентичных копий. Такое умножение личности и сознания абсолютно необходимо, чтобы поспеть всюду. Спешите! Спешите! Спешите!!! Даже вечности не хватит, чтобы

[389]

побывать во всех эпохах, посетить далекие миры и перепробовать все человеческие занятия. А это явно стоит проделать. Тем более что от вас не потребуют особых затрат энергии. Временной экран раздвинет стены вашего жилища, а новой профессией можно обзавестись во сне. Не из одного лишь праздного любопытства захотите вы сменить свое занятие. Разве не пожелаете вы воскресить хотя бы одного ив тех несчастных, которые умерли до наступления нашей эры научно-технического благоденствия? Или вам не захочется обзавестись настоящим живым бронтозавром, птеродактилем, диплодоком? Ведь поймите наконец, что вам доступно все, абсолютно все!

Но если вам осточертеет и это и густая скука повседневности скует ваше сердце, приступайте к фокусам с четвертым измерением. Исчезайте, появляйтесь, печатайте копии людей и предметов, веселитесь от души. Когда же надоест и настоящее, и будущее, и полеты в пространствах, вы сможете не просто углубиться в прошлое, но и как угодно изменить его. Все в вашей воле. Вы отныне больше, чем бог. По своему капризу вы сможете отменить грядущее или же просто зачеркнуть любую историческую эпоху.

В самом деле. Тот же Рич, обращаясь к Даффи, говорит: «Скажи, какая тебе нужна канава, и ты получишь ее. Золотую... бриллиантовую? Может быть, от Земли до Марса? Пожалуйста! Или ты хочешь, чтобы я превратил в сточную канаву всю солнечную систему? Сделаем. Пустяк! Захочешь, я Галактику в помойку превращу... Хочешь взглянуть на бога? Вот он, перед тобой». И это не пустое бахвальство. Это откровение «от капитала», ликующая песня буржуазного всемогущества. Но это странное всемогущество порабощенных.

Но может ли гарантировать вам фирма «Совокупное будущее американской НФ» счастье? И от всего этого всемогущества остается горький осадок тоски и протеста. Это сложный комплекс, и он нуждается в обстоя-тельном анализе, а подчас и в расшифровке.

Есть привычная цепь: мечта — изобретение — воплощение. Но в мире ричей она не работает, в ней что-то неблагополучно. Что и говорить, не совсем ладно идут дела в самом этом мире, на фоне которого пытаемся разглядеть мы звенья цепи. С мечтой и созданием вроде бы все о'кэй, но как только дело доходит до воплощения —

[390]

Стоп! Свершение не приносит счастья ни самим создателям, ни людям, среди которых они живут. Напротив, по следам почти всех фантастических новинок уныло бредет печаль. А за плечами одиночек творцов проглядывает тень безносой костлявой старухи. Что же случилось с миром, если в нем так извращаются лучшие человеческие мечты? Почему этот мир не хочет ничего нового, даже если оно зовется глупым именем Счастье и смешной кличкой Всемогущество?

Посмотрим, что объединяет оба произведения этого сборника.

«Неукротимая планета» и «Человек Вез Лица» рисуют миры, «обогащенные» телепатическим компонентом. Но телепатия здесь отнюдь не самоцель. И у Бестера, и у Гаррисона речь идет не столько о «сверхчувственном восприятии», сколько о взаимопонимании, доброй воле, непредубежденности. Это особенно ясно видно на фоне безумной планеты Пирр.

Но разве уже сегодня Нью-Йорк, Токио, Лондон не задыхаются в ядовитом тумане? Разве проблемы Пирра не их проблемы? Тысячи реактивных самолетов отравляют атмосферу свинцом и высокоактивными продуктами распада, которые грозят уничтожить защищающий землю от космической радиации озоновый экран. Повышение фона радиации уже обрекло на смерть какой-то (одного из 100 тысяч или даже из 10 тысяч) процент будущих граждан Земли. Инсектициды проникли в Мировой океан и добрались уже до Антарктиды, потоки нефти заливают пляжи, реки превратились в стоки нечистот. Так, может быть, стоит задуматься, остановиться, прекратить безумный научно-промышленный бег? А то как бы в самом деле Земля не стала помойкой.

В завуалированной, но достаточно конкретной форме этот вопрос и ставит Гарри Гаррисон. Причем находит на него ответ. Его экологическая программа прямо перекликается с современными воззрениями на проблему среды обитания. Американский писатель ясно говорит о том, что не прогресс сам по себе виновен в ошибках и неудачах. Напротив, только еще более глубокое проникновение в сложную систему взаимосвязей природы позволит найти правильное, гармоничное решение. При плановом ведении хозяйства, при иной общественной системе многие из этих проблем вообще не встают или же решаются сравнительно просто.

[391]

Мы еще не умеем управлять климатом, и нам далеко не всегда удается избежать загрязнения среды обитания. Мы даже не знаем еще всех последствий повышения фона радиации. Но самые пессимистические прогнозы дают цифру возможных потерь несравненно меньшую, чем тысячи и тысячи спасенных мужчин и женщин, которые живут и трудятся бок о бок с нами только потому, что рентгеновские лучи остановили роковое течение неизлечимых недавно болезней. Речь, таким образом, идет о самом важном: о жизни и здоровье.

Ни на одном рубеже науки остановка немыслима. Нет таких завоеваний, которые позволили бы человеку почить на лаврах и вкушать заслуженный отдых. Антибиотики, которые избавили нас от опустошительных эпидемий, привели к возникновению нечувствительных к ним вирусов. Поэтому стоит лишь ослабить бдительность, и на мир обрушится какой-нибудь совсем новый губительный мор. Поэтому только сохранение статус-кво требует все больших и больших затрат. А ведь надо идти дальше...

Паука избавила мир от опустошительных эпидемий, резко снизила смертность и увеличила продолжительность жизни, она дала в руки человека могучие орудия воздействия на окружающий мир. Она же подсказала ему и тот минимальный комплекс мер, с помощью которых можно предотвратить гибель среды обитания. Будущее окружающей нас природы могло бы выглядеть вполне безмятежным.

Но имеем ли мы право воспевать мощь науки, не думая о негативных аспектах ее стремительного полета? Можем ли мы после Хиросимы разделять прекраснодушные восторги авторов утопических романов прошлого? Отсюда и проистекают тревога и напряженность, присущие произведениям Бестера и Гаррисона.

Прекрасно написанный, острый и увлекательный роман Бестера завершает традиционный для американской массовой литературы хэппиенд. Но писатель не решил поставленных им же самим проблем. С гибелью де Куртнэ и уничтожением личности Рича не умер их жестокий мир. Новая схватка новых монополистов — и идея превращения галактики в выгребную яму может выгореть. И не Пауэлу, продолжателю традиций честных шерифов дальнего Запада, помешать этому. Более того, Бестер сам же подорвал миропорядок своего гипо-

[392]

тетического общества будущего. Разве все его щупачи остаются верными профессиональному долгу? Этике, наконец? Напротив, мы видели, как метры высшего класса продавали га соответствующую мзду принципы своей корпорации, святая святых своей Лиги. И это понятно, ибо мир Бестера — всего лишь слепок с реального мира продажных политиканов, слепой продажной Фемиды. Поэтому мы не очень-то верим в мудрость кибера Моза и честность его жрецов. Рич оплатил избирательную кампанию комиссара Крэбба, но Крэбб, несмотря на первоначальные подозрения на его счет, остается верен долгу. Это тоже стереотип американских развлекательных фильмов. Но насколько правдиво описывает он реальную ситуацию? Недавний скандал в нью-йоркской полиции продемонстрировал перед всем миром чудовищную коррупцию, царящую в среде акопов», их взаимосвязь с гангстерским синдикатом. Бестер не мог этого не знать. Отсюда очевидная неубедительность некоторых его решений. Отход от правды мстит за себя художественной недостоверностью. Мы не можем стать на точку зрения того же Пауэла, что «открытость» сознания и подсознания приведет к полному взаимопониманию и социальной гармонии. Мы знаем, что никакие, пусть даже самые сказочные, чудеса и изобретения не способны привести к социальному обновлению, как не способны они снять классовую борьбу с повестки дня.

Но нам близки и понятны чаяния Бестера. Его роман дышит надеждой на светлое будущее человечества, зовет человека к нравственному совершенству.

Естественно, мы не можем принять его прекрасно-душные мечты о переустройстве мира путем одного лишь духовного совершенствования. Слабость позиций А. Бестера налицо. Он хотя и не затушевывает острые социальные и политические противоречия своей модели мира, но как бы отодвигает их на второй план. Тем не менее Бестер с талантом поистине выдающимся нарисовал образ современного капиталистического хищника, далеко не простой, не однозначный образ. Его Рич не карикатура, это сильная, в чем-то привлекательная и очень сложная натура. Он быстр, резок и красив, как только может быть красив и резок опасный хищник. Бестер вскрывает перед нами кромешную тьму подсознания своего героя, и мы обнаруживаем там не только жажду наживы, не только зло во имя ела, но и не проросшие

[393]

зерна великодушия, честность и смелость. Рич являет нам себя в разных ракурсах и в разных ситуациях. В последних главах, где катастрофически сужается вокруг него вселенная, которую он готов был превратить в сточную канаву, мы даже испытываем к нему невольную жалость. Тем более что Бестер устами Пауэла намекает нам на иное будущее, уготованное телесной оболочке, которая еще минуту назад звалась Ричем. Но, как навязчивый лейтмотив, вроде «Три, четыре. Три, два, рае...», не утихает мысленный голос Рича:

«Не ломай голову, не пытайся рассчитывать. Предоставь все инстинкту. Ты убийца. Прирожденный убийца. Нужно просто выждать время и убить».

Художник оказался сильнее мыслителя. Художественная логика романа убеждает нас в том, что будущее в романе Бестера, несмотря на трансгалактический размах, является социальной копией современной Америки. И никакая телепатия не способна оградить его от преступления, изначально присущего самой природе капитализма. Вольно или невольно Бестер нам это показал. Причем с мастерством большого писателя.

Бестер и Гаррисон попытались с помощью «телепатической новинки» обуздать ад, царящий в душе хищника-олигарха, и ад, бушующий ядовитым пламенем на непокорной планете. И здесь обнаженно проявилась стихийная диалектика, тесное единство противоположных начал. На городе за периметром непокорной планеты Пирр, как, скажем, на каком-нибудь из реальных городов американского Юга, стоит клеймо ненависти. Ненависть порождена страхом, хотя пирряне — эти космические спартанцы с манерами техасских ковбоев — вроде бы ничего не боятся и в любой момент готовы умереть. Медленно, шаг за шагом, Гаррисон развенчивает своих спартанцев. Новоявленный аргонавт с символической кличкой Язон, пережив не очень убедительную трансмутацию из профессионального игрока в миссионера разума и доброй воли, слой за слоем снимает с города за периметром дешевую романтическую позолоту. Король оказывается голым, хотя и остается при нем вездесущий револьвер, превратившийся в неотъемлемую часть тела. Но разве в Далласе, городе ненависти, где был убит президент Кеннеди, нет обычая таскать пистолет в заднем кармане? Но разве в Претории или Иоганнесбурге девочек не обучают стрельбе по мишеням, поразительно

[394]

напоминающим черный курчавый профиль? Это горькие плоды ненависти, взращенной па почве нетерпимости, удобренной страхом, обильно политой кровью.

В условном, фантастическом мире Гаррисона Пирр — далекая, затерянная колония — скорее исключение, чем правило среди бесчисленных, заселенных людьми планет. Но нарочитая наивность Язона и заранее заданная «твердокаменность» Нерка, Меты и других пиррян вскоре не оставляют и нам места для сомнений по поводу истинного адреса политической сатиры Гаррисона. В ней есть явные художественные просчеты, надуманная полярность «корчевщиков» и «жестянщиков», противоречивость фантастических посылок, пародийная случайность некоторых эпизодов — вроде взрыва атомного заряда в пещере. И тем не менее повесть «Неукротимая планета» воспринимается именно как политическая сатира с конкретным социальным адресом. Пирряне Гаррисона нетерпимы, лишены чувства юмора, им чуждо не только сомнение, но и простая человеческая жалость. По сути, это киборги, снабженные безотказным оружием, но с малость ограниченным кругозором. И чтобы поставить последнюю точку над «и», автор возлагает на них прямую ответственность за гибель среды обитания. Но война, объявленная природе, не может быть выиграна. Мы знаем, что травы и птицы, рыбы и дожди возвращают назад бездумно выпущенные пестициды, ртуть, кадмий и серу. В человеческие легкие, кровь, кости. Не случайно именно ведущие страны капиталистического мира ощутили на себе катастрофические последствия хищнической эксплуатации природных богатств. Позиция Гаррисона поэтому вполне понятна. Гаррисон взывает к разуму, гармонии, миру. Его пирряне как будто бы начинают прозревать, но это прозрение на краю пропасти, где каждый неверный шаг грозит катастрофой.

Гаррисон ясно сознает всю сложность затронутой им проблемы. А ведь именно в игнорировании этой диалектической сложности и коренится основная слабость аргументации современных обличителей бесчеловечной науки.

Но та же диалектика не позволяет нам просто отмахнуться от их доводов. Более того, мы должны признать и реальность опасностей, которые несет с собой развитие науки и техники. Весь вопрос только в том, коренятся ли эти опасности в самой природе научно-технической революции или в чем-то ином.

[395]

История давно сказала свое веское слово по поводу событий, связанных с взрывом атомной бомбы. Но зловещий отсвет этого взрыва лег сначала на физиков, потом на ученых вообще. Событие это позволило Сноу сказать: «Весь остальной мир напуган как их достижениями — научными открытиями и изобретениями, так и возможными последствиями их открытий. В результате люди начинают страшиться самих ученых, почитая их существенно отличными от всех остальных людей».

Но ученые, очевидно, не отличаются в основном от других людей. Они, во всяком случае, не хуже других людей. Право, нет никаких оснований доверять ученым больше или меньше, чем, скажем, юристам, которые становятся министрами, сенаторами и конгрессменами. Вот и получается, что на самом деле в основе столь распространенного на Западе недоверия к науке лежит недоверие к обществу. В этой связи мы можем воспринимать заключительные сцены «Неукротимой планеты» почти как символику. Не взрыв атомного заряда в пещере становится причиной ожесточенного штурма периметра, а сам периметр, точнее, волчьи законы, по которым живут создавшие его люди.

Нет нужды повторять, что научно-техническая революция несет человечеству величайшее благо и поистине фантастическое могущество. Завоевания науки неизмеримо расширили власть человека над природой. И если кому-то на Западе они внушают страх, то виной тому не ученые, а социально-политические недуги.

Еремей Парнов

[396]

Гаррисон Г. Неукротимая планета. // Альфред Бестер. Гарри Гаррисон. [Библиотека современной фантастики, том 24]. М., 1972, с. 386-396.

Далее читайте:

Исторические лица США (биографический справочник)

ХРОНОС: ВСЕМИРНАЯ ИСТОРИЯ В ИНТЕРНЕТЕ

ХРОНОС существует с 20 января 2000 года,

Редактор Вячеслав Румянцев

При цитировании давайте ссылку на ХРОНОС