|
|
|
Бертольд Брехт |
1898-1956 |
БИОГРАФИЧЕСКИЙ УКАЗАТЕЛЬ |
XPOHOCВВЕДЕНИЕ В ПРОЕКТФОРУМ ХРОНОСАНОВОСТИ ХРОНОСАБИБЛИОТЕКА ХРОНОСАИСТОРИЧЕСКИЕ ИСТОЧНИКИБИОГРАФИЧЕСКИЙ УКАЗАТЕЛЬПРЕДМЕТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬГЕНЕАЛОГИЧЕСКИЕ ТАБЛИЦЫСТРАНЫ И ГОСУДАРСТВАЭТНОНИМЫРЕЛИГИИ МИРАСТАТЬИ НА ИСТОРИЧЕСКИЕ ТЕМЫМЕТОДИКА ПРЕПОДАВАНИЯКАРТА САЙТААВТОРЫ ХРОНОСАРодственные проекты:РУМЯНЦЕВСКИЙ МУЗЕЙДОКУМЕНТЫ XX ВЕКАИСТОРИЧЕСКАЯ ГЕОГРАФИЯПРАВИТЕЛИ МИРАВОЙНА 1812 ГОДАПЕРВАЯ МИРОВАЯСЛАВЯНСТВОЭТНОЦИКЛОПЕДИЯАПСУАРАРУССКОЕ ПОЛЕ |
Бертольд Брехт
Бертольд Брехт и Чарли
Чаплин
Фрадкин И.М.Добрый человек – злой человекВ философско-сатирических диалогах «Разговоры беженцев» (1940— 1943) один из собеседников, Циффель, замечает: «Я бы никому не советовал, не приняв мер величайшей предосторожности, вести себя человечно. Риск колоссален. После первой мировой войны в Германии появилась книга с сенсационным названием — «Человек добр!». Я сразу [253] встревожился и вздохнул с чувством облегчения, когда один критик написал: «человек добр, теленок вкусен»» 2. В этой реплике Циффеля заключено очень многое: в ней названа одна из генеральных тем всего творчества Брехта, тема диалектической взаимосвязи добра и зла в классовом обществе, и указан отправной пункт этой темы, т. е. обстоятельства, при которых она в своих основных очертаниях впервые возникла в творческом сознании писателя, а именно — его юношеская полемика с экспрессионизмом. Книга, о которой вспоминает Циффель,— одно из наиболее известных произведений экспрессионистской прозы, цикл рассказов Леонгарда Франка. Брехт не раз поминал эту книгу и ее заглавный тезис недобрым словом. В первом финале «Трехгрошовой оперы» он провозглашал — «человек зол!», полемически намекая на книгу Л. Франка: Я прав — кто возразить бы мог? Зол человек, и мир убог... ...И значит, в мире нет добра, И значит, это все — мура! Перевод С. Апта Таким образом, даже спустя 25 лет после написания «Ваала», «Барабанного боя в ночи» и первых баллад из «Домашних проповедей», спустя 15 лет после «Трехгрошовой оперы» Брехт снова и снова возвращается к старому спору с философией и этикой экспрессионизма. Правде, теперь, в зрелом творчестве Брехта разработка этой темы означает уже не только спор с экспрессионизмом, но и нечто гораздо более важное и значительное. В определенном отношении писатель сохранил верность своим воззрениям конца 10-х — 20-х годов: он по-прежнему чужд наивно-идеалистической восторженности экспрессионистов, их абстрактно-гуманистических иллюзий о «добре» в человеке как некоей чисто нравственной субстанции, независимой от условий бытия. Но в то же время он уже ушел далеко вперед, он преодолел антигуманистические, граничившие с декадентским аморализмом взгляды на человеческую природу и уже отнюдь не склонен цинически оправдывать низменные эгоистические инстинкты и поступки человека-хищника ссылками на нерушимые законы биологической жизни, как это было ему присуще в годы его юности. Проблема «добрый человек — злой человек» приобре- ____ 2. Bertolt Brecht. Fluchtlingsgesprache. Berlin und Frankfurt am Main, 1961, 5. 75—76. [254] ла в творчестве Брехта в 30-е и 40-е годы гораздо более сложные очертания наполнилась более богатым и противоречивым содержанием. Чтобы представить его себе хотя бы в общих чертах, вернемся к восьмому диалогу из «Разговоров беженцев», откуда взяты процитированные выше слова о колоссальном риске быть человечным и о там, что «добрый человек» подобен «вкусному теленку». Весьма показателен контекст этих слов. Темой разговора является понятие «добра» (или «доброты»), Калле заявляет, что слово «добрый» содержит в себе некий отвратительный привкус, а Циффель добавляет, что американцы это понятие выражают презрительным словцом «sucker», которое примерно значит — «шляпа», «простак», «дурачок, не умеющий постоять за свои интересы». Такая «добродетель», включающая в себя готовность безропотно трудиться за нищенскую зарплату для блага хозяев, высоко ценится господами, но с точки зрения классово-сознательных пролетариев эта «самоотверженность, подобной которой не знает даже Нагорная проповедь»,— позорное и вредное свойство. Так современная организация общества дискредитирует самую идею гуманизма. Социальный строй не позволяет человеку быть добрым, ибо доброта тождественна беззащитности, а добрый человек подобен вкусному теленку. Зло — не природно-биологический (как считал Брехт в молодости.— И. Ф.), а социально вынужденный фактор человеческого поведения. Человеку приходится быть злым, хотя это и стоит ему насилия над его естественными склонностями. Циффель цитирует стихотворение Брехта «Маска злого духа» — о том, «как это тяжко и трудно быть злым». Но что есть добро (или доброта)? Не является ли оно по самой природе своей злом? В наиболее радикальной форме утвердительный ответ на этот вопрос Брехт дает в переходный период своего творчества. В приватной доброте человека он видит в эти годы общественно непродуктивную силу, опасную и даже вредную с точки зрения интересов революционной борьбы. Доброта как индивидуальное свойство характера, не сопряженное с классовой сознательностью и социальной активностью, представлялась Брехту (и в этом сказывался столь присущий ему в конце 20-х — начале 30-х годов социологический ригоризм) некоей злокозненной агентурой коварного и хитроумного классового врага, прокравшейся в душевный мир пролетария, едва ли не главной помехой на пути трудящихся масс к правильному революционному действию. «Человек не может помочь человеку» — таков тезис «Баденской поучительной пьесы о согласии». Именно сострадание, готовность молодого товарища следовать порыву добрых чувств идут вразрез с требованиями революционной тактики и объективно превращают его в предателя рабочего дела («Мероприятие»). Именно доброта (дискредитируемая в пьесе как религиозный [255] предрассудок, как недостойная христианская кротость) и связанные с ней сомнения в благотворности насилия приводят к банкротству Иоанны Дарк в ее решающем испытании и делают ее предательницей, повинной в кровавом подавлении забастовки («Святая Иоанна скотобоен»). Такое антигуманистическое отрицание индивидуальной нравственности было связано с догматическим восприятием и толкованием марксизма. Но в дальнейшем отношение Брехта к проблеме добра усложняется и дифференцируется. Он с горькой иронией осуждает «бесплодную» или «ни к чему не приводящую» (folgenlose) доброту, т. е. словесно-бездейственную жалость или сочувствие, направленное по недостойному адресу, но он приветствует доброту, выступающую в союзе с гневом, становящуюся стимулом действия: доброта сама по себе реабилитирована и очищена от подозрений в сотрудничестве с классовым врагом. Зло не в добре как таковом, а в тех отношениях собственнического обществ, которые превращают добро в зло для всех, кто поддается «соблазну доброты». В системе, созданной вами, Человечность — лишь исключенье. Человеку приносит вред Человечности проявленье. Надо удерживать каждого От улыбки и дружеских слов, Надо бояться за каждого, Кто другому помочь готов. Бели ближний томится жаждой, Свой взор от него отврати! Если кто-то стонет и страждет, Уши свои заткни! Бели кто-то зовет на помощь, Не исполняй свой долг, Горе тому, кто забылся! Ты воду даешь человеку, А пьет эту «оду — волк! Перевод С. Болотина и Т. Сикорской Доброта противопоказана бедным с точки зрения их насущных жизненных выгод. «Добродетели не окупают себя, окупаются только пороки»,— говорит повар Ламб. Но доброта противопоказана также и богатым. И хотя Mayлер расчетливо выдает себя за альтруиста, а Пунтила [256] во хмелю, возможно, даже искренне стремится к бескорыстной человечности, но оба они на деле не могут быть добрыми. Noblesse oblige или, как замечает Андре Жиссельбре, «капиталистическая система думает и чувствует за каждого отдельного предпринимателя» 3. Поэтому и не приходится рассчитывать на добрые намерения и добрые действия представителей господствующего класса. У бедных нет денег, т. е. того, что практически нужно, чтобы быть добрыми. У богатых есть деньги, и именно поэтому они не могут быть добрыми. Доброта привела бы бедных к гибели, а богатых к бедности... Поступок, продиктованный доброй волей, желание помочь хозяину стоит носильщику жизни («Исключение и правилом). Стремление делать добро для бедствующих и голодающих неизбежно затягивает самого «ангела предместий» Шен Де в омут нищеты, от чего ее каждый раз спасает лишь удвоенное и утроенное зло в образе «двоюродного брата» Шои Да. Доброта — родная сестра самоотверженности. Под влиянием самоотверженной доброты и любви и детям немая Катрин, жертвуя собственной жизнью, спасает город Галле. Груше ради спасения маленького Михеля подвергает себя смертельным опасностям и ставит под угрозу свое личное счастье: лишь исключительное стечение обстоятельств помогает ей благополучно выпутаться из всех осложнений. Доброта и поступки, продиктованные добрыми порывами души, уже не вызывают у брехта осуждения. Напротив, это — естественная и продуктивная склонность человеческой натуры. Но на пути осуществления заповедей человеческой солидарности и взаимопомощи стоят волчьи обычаи человеческого общежития а мире собственничества. Поэтому элементарные добрые проявления человеческой натуры в этом обществе подобны актам героизма, равноценны самоотверженным подвигам. Нормально ли такое положение? Порою может показаться, что Брехт скептически относится к героизму и подвигам, — в действительности же в этих случаях критическое острие брехтовокой насмешки каждый раз направлено против уродств социального строя. «Несчастна та страна, которая нуждается в героях!» — восклицает Галилей, и заключенная в этих словах характеристика страны, окованной цепями инквизиции, безусловно справедлива, хотя она и нисколько не оправдывает малодушия Галилея. Афоризм итальянского ученого в видоизмененной форме снова возникает в «Разговорах беженцев». В одиннадцатом диалоге Циффель замечает: «Жить е стране, где нет юмора, невыносимо, но еще невыноси- ____ 3. Andre Gisselbrecht. Bertolt Brecht und die Gute. «Aufbau», 1957, N 12, S. 576. [257] мей в стране, где люди нуждаются в юморе» 4. Героизм — замечательное человеческое свойство, но несчастна страна, которая оставляет человеку только две возможности: благополучие посредством подлости или гибель в результате самоотверженного героизма. Юмор — великая радость жизни, но невыносима страна, где юмор — единственное спасительное средство, помогающее отвлечься от гнета социальной несправедливости. «Стать добрым? Кто не хочет добрым стать?» Но во вставной новелле о приступах астмы и о любви к ближнему из «Разговоров беженцев» Циффель рассказывает историю о том, мак общество воздвигает карантин против человеколюбия, а Калле резюмирует новеллу словами: «...страшно жить в стране, где для вас всё зависит от того, найдется ли у другого человека столько любви к ближнему, чтобы он ради вас поставил на марту собственные интересы. Вы чувствуете себя надежней в стране, где не требуется никакой особой любви м ближнему, чтобы получить врачебную помощь». Здесь возникает характерный для Брехта мотив: апелляция к благородным чувствам, восхваление самоотверженности и доброты, ставка на выдающиеся человеческие добродетели — не смахивает ли это асе на корыстные, демагогические уловки власть имущих, не свидетельствует ли это о некоем общественном неблагополучии? ведь не случайно именно такой варварский, человеконенавистнический строй, мак германский фашизм, трубя во все пропагандистские трубы о героизме и самоотверженности, одновременно лишал людей условий человеческого существования. Это великолепно выражено в исполненном разящей иронии монологе Циффеля: «На всем континенте множатся героические дела, подвиги простого человека становятся все грандиознее, каждый день изобретается .новая добродетель. Чтобы раздобыть мешок муки, требуется энергия, которой прежде хватило бы возделать землю целой провинции. Для того чтобы узнать, нужно ли удирать уже сегодня или стоит это отложить до завтра, нужно обладать умом, с помощью которого несколько десятилетий раньше можно было бы создать бессмертный труд... Мир становится обиталищем героев, куда же нам деваться?.. Нам нужен мир, в котором можно выжить, обладая известным минимумом ума, мужества, любви к отечеству, чувства чести, справедливости и т. д., а что мы имеем? Так я скажу вам: с меня хватит быть добродетельным, потому что у них ничего не клеится, быть полным самоотречения, потому что у них неизвестно почему на все нехватка, быть прилежным, как пчела, потому что они ничего толком организовать не могут, быть храбрым, _____ 4. Bertolt Brecht. Fluchflingsgesprache. Berlin und Frankfurt am Main, 1961, S. 107. [258] потому что этот режим втягивает меня в свои войны. Калле, друг мой и приятель, я сыт по горло всеми этими добродетелями, я не желаю быть героем» 5. Неожиданно-парадоксальное ответвление этой мысли мы находим в рассуждениях Анны Фирлинг по прозвищу Кураж. «Плохой, видать, командующий! — заявляет она, ощипывая каплуна... — Потому плохой, что ему храбрые солдаты нужны. Хорошему — ему на что такие храбрые. У него план кампании хороший, он любыми обойдется. Уж я знаю, где заведут речь про доблесть всякую, так дело дрянь... Возьми короля или там командира, какого бог умом обидел. Ведь он такую кашу заварит, что без доблести-геройства солдату не обойтись. Вот тебе одна доблесть! Возьми скрягу. Поскупится, мало солдат наберет, а лотом требует, чтоб все были богатыри! Возьми опять же растяпу — уж у него солдат должен быть мудрее змея, а то живым ему не выбраться. Такому и верность от солдата требуется необыкновенная. Ему всего мало. Чужой доблестью все дырки затыкают! А в хорошей стороне, при хорошем короле да полководце .все эти доблести им к чему! Там доблести не надо, были бы люди как люди...»
Бертольд Брехт во время репетиции спектакля «Мамаша Кураж и ее дети». С лукавой усмешкой, но, несомненно, также и с сочувствием прислушивается Брехт к несколько необычным рассуждениям своей героини. Он, конечно же, разделяет ее незавидное мнение о таком общественном строе, при котором «чужой доблестью все дырки затыкают» и добродетели всячески поощряются сверху, ибо являются благодарным объектом эксплуатации. Он при этом не может не думать о гитлеризме с его демагогическим лозунгом «общественная польза выше личной пользы!», с его фарисейскими восхвалениями самоотверженности, чести, храбрости и героизма. Государство, которое живет за счет аскетических добродетелей своих граждан, порочно — с точки зрения Брехта — в самой своей основе. Истинно же гуманистичен лишь такой строй, который удовлетворяет природное стремление человека к счастью к радости, который не противопоставляет общественную пользу личной, а соединяет их в гармоническом согласии. Усматривая прямую связь между аскетическими добродетелями и эксплуататорским строем, Брехт противопоставляет этим добродетелям... эгоизм. «В стране,— заявляет Циффель, — в которой эгоизм предается поношению, смердит... Общество должно быть так организовано, чтобы полезное одному было полезно всем. Тогда эгоизм не должен больше подвергаться хуле, напротив, он может даже быть публично восхваляем и поощряем». В этой тираде в защиту эгоизма есть, разумеется, некая _____ 5. Bertolt Brecht. Fluchflingsgesprache, S. 158—160. [259] примесь специфически брехтоеской парадоксальности и «очуждения», но истинный смысл ее —в утверждении социалистического строя как необходимой предпосылки продуктивных, подлинно гуманистических отношений индивида и общества. Здесь наглядно видна эволюция Брехта на протяжении 20—30-х годов. В период «Ваала» и «Домашних проповедей» хищнический эгоизм «злой» личности он признавал естественным и неизбежным законом биологической и социальной жизни. «Поучительные пьесы» с их догматической философией самоотречения личности во имя абстрактной высшей необходимости были (неточной по направлению) реакцией на асоциальные притязания «злого» буржуазного индивида. И лишь в период своей идейно-художественной зрелости Брехт освободился от противопоказанных подлинному гуманизму заблуждений обоих предыдущих этапов своего творчества. Отныне он видит разрешение конфликта между личной пользой и общественной в таком преобразовании общества, е результате которого будет положен конец войне всех против всех и восстановленная в своих правах личность будет находиться в согласии с интересами коллектива. Вообще в зрелом творчестве Брехта проблема добра и зла я сознании человека и в его поступках, в отношениях между людьми — проблема отнюдь не биологическая, какой она в известной мере представлялась писателю в период «Ваала», и даже не собственно этическая. Ибо «добро» и «зло» как этические категории не могут найти себе объяснение в самих себе, причины возникновения моральных свойств и рычаги воздействия на них лежат не в сфере чистой морали, а за ее пределами. Короче говоря, проблема добра и зла — проблема социальная. «Вы говорите о воспитании доброты, — заявил Брехт т 1935 г. с трибуны Первого международного конгресса писателей в защиту культуры. — Но доброта не возникает от требований доброты, доброты при любых условиях, даже самых плохих, так же как жестокость произошла не от жестокости... а от тех дел, которые без нее не могли больше делаться» 6. Брехг неустанно демистифицировал и демифологизировал нравственные понятия, совлекал с них идеалистические покровы, показывая зависимость моральных побуждений и возможностей от материальных нужд и социальных условий. Он весьма скептически относился к «нравственному совершенствованию» как результату одной лишь «доброй если». «Культ изменения,—замечает Ганс Майер,— связанные с ним всяческие постулаты чисто духовного обновления, всяческий примат духа, голое желание быть добрым,— все это неразрывно связано с платонизмом, с учением об _____ 6. Brecht. Versuche, 29/37, Н. 15. Berlin, 1957, S. 139. [260] идеях. Это — позиция, противоположная брехтовской» 7. То же можно сказать и о кантианстве. Весь смысл параболы о «Добром человеке из Сычуани» враждебен кантовскому категорическому императиву, представленному в пьесе богами. Для них вопросы морали решаются а рамках чистой морали, в духе абстрактного «долженствования». «Старайся быть доброй, и все будет хорошо!» — заклинают боги, поспешно возносясь на облаке, спасаясь бегством от «низменных», земных забот Шен Де, от ее вопросов, на которые у них нет ответа, от пороков социальной жизни, в которые они не желают вникать, так как заранее отвергают идею изменения мира. Итак — не добрая (или злая) воля формирует моральные качества, а общественное бытие. И измеряться они должны не некоей меркой абсолютных нравственных требований, не с позиций категорического императива, а с точки зрения обусловливающих их социальных отношений. Такой подход позволяет Брехту во многих его произведениях показать идейные и моральные слабости угнетенных трезво, правдиво, без малейшей идеализации и в то же время с полным пониманием причин.
Бертольд Брехт приводит в движение «Берлинский ансамбль». В «Святой Иоанне скотобоен» в сцене ««второго сошествия Иоанны в бездну» биржевой маклер Салливан Слифт с провокационным злорадством (словно Мефистофель Фаусту) «показывает Иоанне Дарк испорченность бедняков». Он ведет ее в среду безработных, дошедших до крайней степени голода и нищеты, и здесь перед ней действительно разверзается бездна человеческого горя и сопутствующей ему человеческой низости. Рабочий Глумб, потерявший руку у плохо огражденной жестерезательной машины, вербует на свое место неопытную девушку, заверяя ее, что работа приятна и совершенно безопасна. В награду за свое усердие Глумб рассчитывает получить более легкую работу. Вдова рабочего Лаккернидла, свалившегося в варочный котел и заживо сварившегося, надругается над памятью своего мужа и кормильца за 20 бесплатных обедов. Молодой рабочий за один бесплатный обед и доллар соглашается появиться перед вдовой Лаккернидла, еще не знающей о его судьбе, в пиджаке и кепке погибшего и рассказать ей, что произошло с ее мужем. И вот торжествующий Слифт спрашивает: — Ну что, убедилась ты, Иоанна, -что их испорченности нет предела? Иоанна Испорченности? А как ты ею пользуешься, этой испорченностью? _____ 7. Hans Mayer. Berfolt Brecht und die Tradition. Pfullingen, 1961, S. 11. [261] Разве ты не видишь, что ее испорченность мокнет под дождем? Нет сомнений, охотно соблюдала б она верность Своему мужу, как и прочие жены, и Справлялось бы о нем, своей опоре, столько времени, Сколько положено. Но двадцать обедов Цена для нее недоступная. А разве молодой человек, на которого Положиться может каждый мерзавец, Показал бы жене мертвого мужа пиджак, Будь на то его воля? Но цена показалась ему слишком высокой. Почему бы однорукому не предостеречь меня, Если бы цена минимальной человечности Не показалась ему недоступно высокой? Значит, продавай гнев, который хоть и справедлив, Не зато слишком дорог. Если их испорченность Безмерна, то такова же и бедность их. Не низость бедных показал ты мне, А бедность бедных. Перевод С. Третьякова Не низость бедных, а бедность бедных...— социальный фактор превалирует над собственно этическим. Эта мысль в дальнейшем получает у Брехта неожиданное развитие. В «Разговорах беженцев» Циффель произносит на первый взгляд загадочные и даже шокирующие слова о Карле Марксе, который-де «довольно прохладно оценивал моральные качества пролетариата». Но фактически он имеет в виду известное марксово положение об отчуждении человека в буржуазном обществе и о пагубном влиянии эксплуатации, нищеты, разделения труда и пр. на его интеллектуальное, нравственное и физическое состояние. Исходя из этого, Брехт выступает против сентиментально-идеалистических представлений о пролетарии как мессии, пророке, исполненном самоотверженного желания ценой любых опасностей и лишений вывести человечество из капиталистического мрака. На путь борьбы за революционное преобразование мира пролетарий становится не из филантропических побуждений, в силу некоей, имманентно ему присущей нравственной исключительности, а прежде всего в результате условий своего классового бытия 8. ____ 8. «Если социалистические писатели признают за пролетариатом эту всемирно-историческую роль, то это никоим образом не происходит от того, что они, как уверяет нас критическая критика, считают пролетариев богами. Скорее наоборот. Так как в оформившемся пролетариате практически закончено отвлечение от всего человеческого, даже от видимости человеческого; так как в жизненных условиях пролетариата все жизненные условия современного общества достигли высшей точки бесчеловечности; так как в пролетариате человек потерял самого себя, однако вместе с тем не только обрел теоретическое сознание этой потери, но и непосредственно вынужден к возмущению против этой бесчеловечности велением неотвратимой, не поддающейся уже никакому прикрашиванию, абсолютно властной нужды, этого практического выражения необходимости, — то ввиду всего этого пролетариат может и должен сам себя освободить. Но он не может освободить себя, не уничтожив своих собственных жизненных условий. Он не может уничтожить своих собственных жизненных условий, не уничтожив всех бесчеловечных жизненных условий современного общества, сконцентрированных в его собственном положении... Дело не в том, в чем в данный момент видит свою цель тот или иной пролетарий или даже весь пролетариат. Дело в том, что такое пролетариат не самом деле и что он, сообразно этому своему бытию, исторически вынужден будет делать. Его цель и его историческое дело самым ясным и непреложным образом предуказываются его собственным жизненным положением, равно как и всей организацией современного буржуазного общества» (К. Маркс и Ф. Энгельс. Святое семейство. Сочинения, т. 2, стр. 39—40). [262] Брехт решительно отвергает представление об абстрактном добре в человеке как первопричине и источнике исторического творчества масс. Социалистическая революция, великая историческая необходимость, не может быть и не будет революцией «добрых» и «добродетельных» людей, ибо путь к добру лежит через неизбежное зло насилия. «Ненависть к подлости тоже искажает черты. Гнев против несправедливости тоже вызывает хрипоту». Но только социализм, завоеванный в борьбе, создав условия для человеческой солидарности, для того, чтобы личная и общественная польза слились воедино, тем самым снимет навсегда вековую антиномию «доброго» (т. е. альтруистически-самоотверженного) и «злого» (т. е. эгоистически-асоциального) человека. [263] Цитируется по изд.: Фрадкин И.М. Бертольд Брехт. Путь и метод. М., 1965, с. 253-263.
Вернуться на главную страницу Брехта
|
|
ХРОНОС: ВСЕМИРНАЯ ИСТОРИЯ В ИНТЕРНЕТЕ |
|
ХРОНОС существует с 20 января 2000 года,Редактор Вячеслав РумянцевПри цитировании давайте ссылку на ХРОНОС |
