Евгений МОСКВИН
         > НА ГЛАВНУЮ > РУССКОЕ ПОЛЕ > МОЛОКО


МОЛОКО

Евгений МОСКВИН

2009 г.

МОЛОКО



О проекте
Редакция
Авторы
Галерея
Книжн. шкаф
Архив 2001 г.
Архив 2002 г.
Архив 2003 г.
Архив 2004 г.
Архив 2005 г.
Архив 2006 г.
Архив 2007 г.
Архив 2008 г.
Архив 2009 г.
Архив 2010 г.
Архив 2011 г.
Архив 2012 г.
Архив 2013 г.


"МОЛОКО"
"РУССКАЯ ЖИЗНЬ"
СЛАВЯНСТВО
РОМАН-ГАЗЕТА
"ПОЛДЕНЬ"
"ПАРУС"
"ПОДЪЕМ"
"БЕЛЬСКИЕ ПРОСТОРЫ"
ЖУРНАЛ "СЛОВО"
"ВЕСТНИК МСПС"
"ПОДВИГ"
"СИБИРСКИЕ ОГНИ"
ГАЗДАНОВ
ПЛАТОНОВ
ФЛОРЕНСКИЙ
НАУКА

Суждения

Евгений МОСКВИН

Выправляющаяся забывчивость

    

От редакции: эта статья о современной поэзии и стихах Марины Котовой была написана ещё до выхода книги «Борьба зверей и белый холод лилий». Поздравляем Марину с новой книгой и желаем больших творческих успехов!

  В нынешней литературной среде, на мой взгляд (особенно это касается всякого рода поэтических слэмов на выставках и в литературных кафе), сложилась следующая ситуация: литераторы обладают измененными представлениями о том, что такое хорошая поэзия. Я когда пять лет назад стал вращаться в этой среде, для меня поначалу было попросту шоком, что можно писать стихи «не так» и «не о  том», - о чем писали… или лучше будет сказать «что воспевали» выдающиеся русские поэты: Пушкин, Лермонтов, Есенин… этот список можно продолжать, но я думаю, суть моего высказывания и так уже ясна. Потом я привык, потому что этому нашелся – в принципе – до определенной степени оправданный аргумент: «нынешние поэты развивают поэзию»; «классики сказали и опробовали не все»; «нужно двигаться вперед, пробуя новые, нестандартные способы стихосложения»…

 Это, конечно, все очень хорошо, «карты в руки», что называется… другое дело, что этим зачастую настолько увлекаются, что эксперимент заканчивается откровенной графоманией. Так вот здесь, собственно, и возникает вопрос: «где грань между экспериментом и графоманией»? Но он возникает в лучшем случае – когда поэт, действительно ощущая себя поэтом, может «слишком увлечься». К сожалению, на поэтических слэмах, а иногда и в литературных журналах (чаще – вторичного типа) появляются стихи, авторы которых поэтами себя и не ощущают, но пишут в каких-то совершенно иных, непоэтических целях – например, посмешить зрителей на том же самом слэме или оскорбить общественные устои, получив от этого удовольствие, сходное, по всей видимости, с удовольствием подростка, разрисовывающего стены в подъезде. Проблема заключается в том, что первый и второй типы авторов существуют друг рядом с другом; вращаясь в салонной литературе, они так перемешиваются, что часто становятся совершенно неотличимы. Во всяком случае, громкие аплодисменты и зрительские симпатии в равной мере получают и те, и другие…

 Что воспевает первый тип поэтов? Роботов, сражающихся друг с другом на Луне, детские скороговорки, которые переделываются в стихотворения… или они пишут стихи таким образом, что и от прозы уже не отличишь.

 Говоря все это, между тем, я опять таки же хочу подчеркнуть про себя, что я не противник эксперимента, никогда им не был. Но большинство людей из салонной среды благополучно забыли исконные темы поэзии. Да и как их не забыть, когда никто в тебе это не подогревает – хотя бы на самую малость.

 Это процесс тупикового развития в том смысле, что стоит только такому поэту прочитать свои стихи человеку «неподготовленному», не вращающемуся в литературной среде, он его засмеет, отторгнет…

 А вот поэзия русских классиков почему-то трогает за душу всегда…

 

 Я – как считаю, к чести своей, - за пять лет так и не изменил своих приоритетов. Настоящей поэзией для меня так и остается поэзия классиков.

 

*  *  *

 

 Под углом всего этого – если рассматривать поэзию Марины Котовой (очередная подборка автора была опубликована в журнале «Москва», № 3 за 2009 год), это поэзия, которая сочетает в себе все русские традиции и русские темы и двигает поэзию вперед, развивая ее в истинных, общечеловеческих традициях. Это поэзия, которую высоко оценят и в  узком кругу разбирающихся литераторов, и простой человек, у которого лежит душа к прекрасному. Темы, которых касается Котова: православие, русская природа, русская история, столица, - все это и живо, и свежо под простыми традиционными ритмами – образный ряд настолько колоритен (храм, сокровенно связанный с дубравами и рощами, - сразу возникает ощущение потаенной сплетенности всего того, к чему тяготеет душа человека; «И мне бы ввысь! Была ли так легка?!.. Плясало солнце красным скоморохом» - здесь чувствуется надорванность души, потому что автор понимает, что, на самом деле, может только оторваться от земли, но не взлететь – лирический герой как бы подпрыгивает, но все равно, так или иначе, опускается на землю – и солнце пляшет, - и это причиняет душевную боль; «слипались стрекозы, повыгнув тела нитяные», «Встает Восток – большой сундук с тряпьем»…) – что оживляет читательское зрение и не только устанавливает поэтическую индивидуальность и первородную истинность чувств, но и позволяет пережить ощущения, максимально приближенные к тем, которые пережил сам автор. Эти стихи, между прочим, являются демонстрацией искусности в поэтической метафорике и деталях. И несколько стихотворений из подборки – чисто созерцательные, едва ли не описательные, - автор постоянно колеблется между первым и вторым, что добавляет стихам остроту, но эта острота тихая, спокойная, сродни яркому свету в расползающихся кругах на воде.

 В других стихотворениях чувствуется боль автора по поводу ухода и стирания чисто русской культуры – глобализацией, неоновыми вывесками на высотных зданиях, «бессонными «Макдональдсами»», наконец, которые засасывают людей. (А потом те, находясь уже внутри, так же всасывают в себя гамбургеры, день и ночь, – это как бесконечная следственная цепочка, перенос мертвых зданий – на людей; омертвляющий перенос – невероятно точный намек автора). И в то же время Котова верит в возрождение – потому что каждый русский образ-островок в ее стихотворении становится большим, живым островом – нерушимым, как те храмы, которые она описывает, - по крайней мере, с точки зрения духа и света. И потому что русские образы, всплывая в стихотворениях как бы по контрасту, в результате финально побеждают. 

 Еще одна тема – прошедшее время. Тоска о прошлом и об ушедших годах, желание остановить эти года, сев в тихие дворики, «где время не течет». Смотреть в обыденную жизнь «сквозь цвет густой и сладкий яблонь диких», вернувшись в юность. Это опять-таки же взгляд созерцателя – на се раз как бы в небольшое оконце, осторожный, едва ли не подглядывающий – потому что именно такими неторопливыми оттенками и можно поймать время, остановить и посмотреть на жизнь – как бы из прошлого, но, в тоже время, и из настоящего. Оценить ее и что-то изменить в ней. И от этого образа Котова снова переходит к опустошенному городу, с адским смрадом из труб – окутывающей «злой нежитью». Здесь ушедшие время и юность, которые настигают всех людей, тесно связаны с изменениями вовне, к которым, с одной стороны, причастны сами люди, с другой – эти изменения настолько бездонны и бесчеловечны, что и человек давно перестал их контролировать – они уже происходят сами по себе; и человек не может контролировать время – рано или поздно к каждому из нас подступает старость.   

 

*  *  *

 

 Некоторые обороты в стихах Котовой ярки и точны с образной точки зрения:

 

«…жизнь идет таким неспешным шагом,

 Что можно, подбородок подперев,

 Сидеть веками на стволе шершавом».

  

  Со смысловой и образной:

 

  «...Чтобы переплавить боль в искусство,

 Пред святыми упадали ниц.

 Отблеском молитвенного чувства -

 Дивный свет от древних плащаниц».   

 

 Изобретательны - в ритмической игре слов:

 

 «…Там лисой уходило закатное солнце в леса.

 Там ложились стрижи с тонким криком на розовый воздух

 И в руках рыбаков напрягалась и пела леса».

 

 А до этих трех строк:

 

 «Задохнуться от счастья не дай мне, о память, дай роздых!»

 

 - сильнейший душевный порыв, крик. Он как бы затаивается в игре слов, становясь более колоритным, более ярким… Ритмически подчеркивается его искренность… но и убавляет порыв, перенося зрительское внимание с него.

 

*  *  *

 

 Снова возвращаясь к общей направленности поэзии Котовой – стихи, сохраняя в себе классические русские традиции, очень индивидуальны с точки зрения того, как автор подходит к темам (созерцательно-описательный, прямой взгляд на то, что олицетворяет эти темы), как вживляет более мелкие образы, как, наконец, выстраивает поэтический ритм – Котова умело владеет словом и оборотами, чувство слова (и слога) и смысла иногда даже умаляет мгновенное восприятие образа. В то же время, это умаление идет в пользу классики. Вот, например, строка: «Сквозь цвет густой и сладкий яблонь диких», - здесь в середине как бы идет небольшой сбой – «сладкий яблонь» - до тебя не сразу доходит, что «сладкий» относится к цвету – как правильное сочетание существительного и прилагательного – и, кроме того, это отношение не сразу чувствуется еще и поскольку цвет, сам по себе, сладким не может быть. Но зато сладким может быть сам плод, само яблоко – то есть «сладкий яблонь», с этой точки зрения, вернее; со смысловой… А сделано это все из чувства слога и ритма, просто по наитию. Мгновенной рукой. И мгновенен образ. И за ним – направленность в классическую традицию, - потому что угадываешь в этом похожие, до боли знакомые «находки», с которыми «где-то уже сталкивался…» но никак не можешь вспомнить, где. Какое-то конкретное стихотворение из классики на ум не приходит.

 

*  *  *

 

 Излишне говорить, я думаю, что эта поэзия выше салонной и вряд ли появилась бы на слэмах и вечерах в литературных кафе. Почему? Дело в иной направленности, в ее интимности и строгости – что никак не подходит к шумной обстановке, - или же дело еще и в том, что салонная литература давно отторгла от себя красивую простоту и классику, занявшись экспериментом, переходящим в «изобретение велосипеда»? Все эти вопросы не так важны, как тот факт, что существование традиционной поэзии доказывает, что в современной литературе – как ни происходит в ней «борьба с русской классикой», а все равно она не только берет свое, но и побеждает, потому что, как говорится, такова ее миссия – оживить своей незыблемостью и солидностью уже прошедшего времени литературный процесс, «вытащить и выправить его», доказав что «временной лаг классики» значительно длиннее, солиднее и осмысленнее, - чем всей остальной литературы (в том числе и салонной).      

 

 

 

 

РУССКИЙ ЛИТЕРАТУРНЫЙ ЖУРНАЛ

МОЛОКО

Гл. редактор журнала "МОЛОКО"

Лидия Сычева

Русское поле

WEB-редактор Вячеслав Румянцев